Оберегая твой свет

Ночь для Чимина прошла как в тумане. Граница между сном и тревожной явью стёрлась: он ворочался, вздрагивая от каждого скрипа половиц и завывания ветра, а под утро провалился в глубокий сон, убаюканный успокаивающим шёпотом Юнги. Снились ему бледные, расплывчатые фигуры, которые молча тянули к нему руки с синеватыми ногтями; их рты были плотно сомкнуты, словно зашиты толстыми нитками, не позволяя издать ни звука. Будит Чимина не резкий звук, а мягкий и рассеянный свет, что просочился сквозь лёгкие занавески. В доме стоит непривычная, оглушительная тишина, в которой отчётливо слышен лишь высокий звон в его собственных ушах. Пак медленно открывает глаза, и на долю секунды в душе теплится наивная и детская надежда: а что, если всё это — просто дурной сон? Но нет. Взгляд тут же натыкается на зеркало напротив, безжалостно отражающее и его бледное лицо, и знакомые очертания этой проклятой комнаты. Память возвращается тяжёлым, холодным камнем на сердце: мертвый Хосок, пропавший Намджун, ушедший Джин… Чимин мысленно шепчет смутную молитву, чтобы всё это поскорее закончилось. Снегопад, этот предатель, начавшийся так не вовремя, отрезал их от мира… Снегопад! Чимин резко приподнимается на локте, впиваясь взглядом в окно. Тёмные, свинцовые тучи по-прежнему нависают тяжёлым покрывалом, но они замерли, словно затаив дыхание. Ни намёка на слепящую метель, ни воя ветра, рвущего ставни! Сердце его делает в груди болезненный, но полный надежды скачок. Он подскакивает с кровати и несётся к окну, прилипая лбом к холодному стеклу, чтобы убедиться. Это их шанс! Но пейзаж за окном выглядит сюрреалистично и непривычно. Чимин даже щипает себя за бедро, чтобы убедиться, что не спит. Для парня, видевшего снег лишь пару раз в жизни, зрелище за стеклом кажется волшебным, сошедшим со страниц сказки. Всё вокруг превратилось в хрустальную выставку. Ветви деревьев и кустов, одетые в толстые слои прозрачного льда, искрятся и переливаются в утреннем свете, словно сделанные из хрупкого стекла. Отяжелевшие, они грациозно склоняются к земле, образуя сверкающие арки. Ягоды на кустах у крыльца, ярко-красные гроздья калины, застыли внутри ледяных саркофагов, как драгоценные рубины в оправе из чистого хрусталя. А дальше, за деревьями, гладь озера сияет идеально ровной, зеркальной поверхностью, отражая свинцовое небо и превращаясь в огромную равнину из полированного серебра. Это зрелище настолько завораживает, что Чимин замирает, разинув рот. Ему до боли хочется протянуть руку и дотронуться до одной из этих пленённых льдом ягод, почувствовать под пальцами холодную, гладкую поверхность. Он резко отскакивает от окна и вылетает из комнаты, заскакивая в соседнюю, пустующую спальню Джина и Намджуна. Сердце Чимина предательски сжимается при виде знакомых вещей, застывших в ожидании хозяев: на спинке стула висит любимый синий пуловер Сокджина, а у стены небрежно перевернутый потертый чемодан Намджуна с одним торчащим, сломанным колёсико. Но Чимин гонит прочь подступающий комок вины и горя. Не сейчас. Нельзя позволить им себя захлестнуть, когда сердце наполняется надеждой. Он быстро умывается ледяной водой, с силой приглаживая непослушные вихры, и бежит обратно, лишь краем уха отмечая, что в доме по-прежнему царит гробовая тишина. Натягивает джинсы и свитер и спускается вниз. Гостиная и кухня пусты. «Тэхён? Чонгук? Юнги?» — тихая паника начинает подползать к горлу, но тут с улицы доносится восторженный возглас Тэхёна. Облегчение волной накатывает на Чимина. Он торопливо натягивает куртку и выскальзывает на крыльцо. Морозный воздух обжигает лёгкие. Во дворе стоят его друзья, тоже завороженные подобным зрелищем. Юнги, засунув руки в карманы, молча созерцает ледяное великолепие, а Тэхён с Чонгуком, подняв головы, с немым восторгом разглядывают сверкающие ветви. Их дыхание клубится в воздухе лёгким паром. Они все вышли сюда, поддавшись магии этого звенящего затишья. — Детка, — хрипит Юнги. Он оборачивается на щелчок захлопнувшейся двери, и его рука сама тянется навстречу Чимину, словно находя в нём единственную точку опоры в этом ледяном хаосе. Он притягивает его к себе, обнимает, и Чимин мгновенно тонет в этих объятиях, окольцовывая его талию руками и прижимаясь лбом к прохладной ткани куртки. Вблизи он замечает то, что не было видно издалека: глубокие, синеватые тени под глазами Юнги, неестественную бледность и тонкую паутину морщин у висков, вызванную бессонницей.        — Я не хотел тебя будить. Ты выспался? — спрашивает Юнги, оглядывая его. Только после того, как он убедился, что младший одет тепло и действительно в порядке, возвращается к созерцанию прекрасного вида.        — Я в порядке, — шепчет Чимин в его воротник, чувствуя, как подкрадывается знакомая вина. — Но мне жаль, что я мешал тебе спать. Прости меня.        — Не неси чепухи, — отсекает Юнги, легонько похлопывая его по спине. Его взгляд блуждает по застывшему, кристальному лесу. — Ночью был ледяной дождь… Он говорит это так сдавленно, что у Чимина сжимается сердце. И в его глазах, в той самой надежде, безвозвратно тает другая, более жестокая — что они найдут Сокджина и Намджуна живыми. Эта мысль угасает, не родившись, оставляя после себя лишь горький осадок. — Мы уедем домой? — с опаской спрашивает Чимин вполголоса, оглядываясь на остальных. Тэхён нервно теребит замёрзшую ветку, заставляя её звенеть, как хрустальный колокольчик. Его пальцы дрожат, а взгляд беспокойно скачет с одного сверкающего объекта на другой, будто он пытается зацепиться за что-то реальное в этом нереальном пейзаже. Чонгук стоит спиной к дому, скрестив руки на груди. Его поза неестественно напряжённая, словно он вбирает в себя весь холод окружающего мира. Он смотрит в сторону леса, на опушку, где вероятно потерялся Намджун или Сокджин. — Мы должны хотя бы немного подождать, — отвечает Юнги, и его ответ звучит как приговор.        — Джин…        — Я не нашёл его утром, — резко, почти грубо перебивает Юнги, не отрывая завороженного взгляда от ледяной ветки. — Не проголодался? Идём, я приготовлю завтрак. Он окликает остальных, и маленькая группа молча тянется обратно в дом, оставляя сверкающее великолепие снаружи. Оно вдруг кажется Чимину зловещим — слишком красивым и слишком безмолвным. Юнги, словно на автопилоте, направляется на кухню. Пока другие молча раздеваются, он достаёт сковороду, масло, яйца. Он готовит в тишине, лишь изредка бросая взгляды на младших. Чимин пристраивается на стуле у стола, следя за ним взглядом. Ему спокойнее, когда Юнги в поле зрения, когда он что-то делает — это создаёт иллюзию нормальности. Чонгук проходит мимо, не глядя ни на кого, и усаживается в гостиной на подоконник, спиной к комнате. Он — живое воплощение отчуждения, холодный и неприступный островок в их маленьком мире. Чимин не может понять о чем тот думает, хотя много ума и не надо — мысли у всех в этом доме примерно одинаковы. Тэхён слоняется по кухне, как неприкаянная тень. То берёт со стола ложку и кладёт на место, то открывает холодильник и тут же захлопывает, не замечая этого. Чимина напрягает это мельтишение, но что он может сделать? Все справляются со стрессом как умеют. Его пальцы безостановочно барабанят по столешнице, выбивая нервную, прерывистую дробь. — Сядь, Тэ, — тихо, но твёрдо говорит Юнги, не поворачиваясь. — Мешаешься. Тэхён вздрагивает, словно его ошпарили, и беспомощно плюхается на стул рядом с Чимином, обиженно надув губы и бросив короткий, укоризненный взгляд в спину Юнги. Он съеживается, а тонкие пальцы с нервной настойчивостью начинают теребить и скручивать растянутый край серого свитера. Колено подрагивает мелкой дрожью, отчего раз за разом раздается тихий, но раздражающий стук о ножку стола. — Тэ… — мягко говорит Чимин, осторожно накрывая своими ладонями беспокойные пальцы Кима. — Всё в порядке. Мы здесь, вместе. Нам сейчас ничего не угрожает. Слышится приглушенный смешок со стороны окна — сухой и колючий, как удар хлыста. Больше Чонгук ничем не выдает своего присутствия, но его спина кажется ещё более враждебной. Пак решает проигнорировать этот выпад, делая вид, что не расслышал — он чувствует, как Юнги у плиты напрягается, словно хищник, почуявший угрозу. Лучше не провоцировать. — Ты прав, ты прав, — бормочет Тэхён, переворачивая ладонь и цепко сжимая пальцы Чимина, будто те — спасательный круг в бушующем море его тревог. Он исподлобья смотрит на Юнги. — Мы позавтракаем, верно? Просто позавтракаем, и всё будет... нормально?        — Да, — откликается Юнги, разворачиваясь. Он расставляет перед ними тарелки с яичницей. Золотистый желток и чуть подгоревшие края белка выглядят на удивление аппетитно, но сам запах почему-то вызывает не голод, а смутную тоску. — Ешь, — коротко бросает он Тэхёну, и на долю секунды в его интонации проскальзывает что-то от старой, привычной заботы, тут же тонущее в общей апатии. Он опускается на стул напротив, уставившись в свою тарелку, но сам не притрагивается к еде. Его рука поднимается, и он проводит ладонью по лицу, с силой растягивая кожу, и Чимин снова видит въевшуюся в черты усталость, которая, кажется, не покинет их, пока они заперты в этих стенах. Чимин нехотя начинает ковыряться в еде, украдкой наблюдая, как Юнги безучастно смотрит в заиндевевшее окно. Сам он через силу заставляет себя отправлять в рот кусок за куском ароматной, но безвкусной яичницы. Краем глаза он замечает, как Чонгук на подоконнике с тем же безразличием водит вилкой по своей тарелке, оставляя на ней борозды, но почти не ест. — Вашей голодовкой вы никому лучше не сделаете, — мягко, но настойчиво шепчет Чимин, стараясь поймать взгляд каждого. — Силы нам ещё понадобятся. Тэхён отстранённо кивает, его взгляд пустой, но он всё же механически подносит ко рту полную вилку и начинает жевать. Чонгук же медленно поворачивает голову и смеривает Чимина таким откровенно презрительным взглядом, что у того комок в горле застревает намертво. Пак чувствует, как по его щекам разливается жар, но он сжимает челюсти и делает вид, что всё в полном порядке, упрямо продолжая есть. И странно — минуя сопротивление тела и горечь на языке, через двадцать минут тарелки оказываются пустыми. И это маленькое и вымученное достижение приносит с собой пусть не сытость, но хотя бы призрачное и хрупкое ощущение шаткого равновесия. В воздухе всё ещё висит напряжение, но его острота чуть притупилась, уступив место тяжёлому затишью. Внезапно Юнги отодвигает свою тарелку и тяжело поднимается. — Пойдём, — говорит он тихо, обращаясь к Чимину. — Поможешь мне помыть посуду. Чимин послушно встаёт и следует за ним к раковине, понимая, что Юнги пытается создать видимость рутины. Тэхён плетется в гостиную, замирая у бёдра Чонгука и что-то неразборчиво говорит ему. Юнги включает воду, и шум воды заглушает их разговор. Он моет тарелки, а Чимин молча вытирает их, их движения становятся синхронным, успокаивающим ритуалом. Плечо Чимина время от времени мягко касается плеча Юнги, и с каждым таким мимолётным прикосновением напряжение в его собственном теле понемногу ослабевает. Внезапно Юнги останавливается, его руки замирают в воде. Он не двигается несколько секунд, просто смотрит на пену, и Чимин видит, как напрягаются мышцы его спины под тонкой тканью футболки. — Юнги? — тихо зовёт Чимин, откладывая полотенце. Старший резко оборачивается, и в его глазах невыносимая усталость, смешанная с такой бездонной болью, что у Чимина перехватывает дыхание. Он не говорит ни слова, просто протягивает мокрые, холодные руки и притягивает Чимина к себе, прижимаясь щекой к его виску. Его объятия давят, Паку не хватает воздуха, но он терпит. — Просто постой так, — хрипло шепчет он прямо в ухо Чимину. — Просто… дай мне понять, что ты здесь и ты настоящий. Чимин медленно переводит взгляд на окно. Кажется их хрупкое спокойствие, которое они с трудом выстроили за завтраком только что утекло с мыльной водой. Или растворилось в завывающем порыве ветра, набирающем свою силу. За стеклом уже кружатся первые снежинки. Они яростно бьются в стекло, предвещая новую, надвигающуюся бурю. И горькая, острая, как осколок мысль, вонзается в сознание: а ведь этот день — этот самый момент — мог бы быть совершенно другим. Тёплым. Безопасным. По-своему спокойным. Но снаружи холод безмолвного ужаса уже медленно окутывает дом. *** Часы показывают 3:28. Чимин, накрывшись одеялом по самый нос, с ужасом слушает приглушенный звук капающей воды. Это продолжается уже несколько минут. Ему удалось уснуть лишь на пару часов, а когда он открыл глаза, то в спальне оказался один. Юнги, видимо, спустился к Чонгуку и Тэ, по пути выключив свет. Чимин вспоминает свой сон, из-за которого проснулся. Высокий мужчина в черном пальто, чьи черты были немного размыты, стоял у его кровати и протягивал руку, помогая встать с теплой кровати. Брюнет отчего-то во сне его не боялся, доверчиво вкладывал свою ладошку в ледяную руку незнакомца, и шёл за ним по пустым коридорам. Тот выводил парня на улицу, огибал дом, где перед Паком открывался завораживающий вид на озеро. Несмотря на огромные сугробы вокруг, он спускался с ним к воде, и во сне его не смущало даже отсутствие льда. Водная гладь едва заметно трепетала от легкого ветра. Чёрная и густая, как жидкая смола. Она не замёрзла, хотя должна была. Чимин во сне наклонился, заворожённый этой тёмной бездной. Он всматривался вглубь, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. И вода словно отвечала ему, начиная слабо светиться изнутри мертвенным, фосфоресцирующим сиянием. И тогда из глубины медленно, плавно, словно поднимаясь по невидимой лестнице, всплыло нечто. Белое, склизкое, облепленное тиной. Длинные, распущенные волосы слиплись на черепе, черты лица были расплывчаты. Но пустые глазницы были устремлены прямо в испуганное лицо Чимина. Холодная, окоченевшая рука с нечеловеческой силой впилась ему в плечо. Вторая стальной хваткой в шею. Ледяной ужас, на миг сменивший оцепенение, парализовал Чимина. Он не успел даже вскрикнуть, когда его без единого всплеска мертвец потащил вниз. Ледяная вода сомкнулась над его головой, поглощая без борьбы. Он проснулся резко, с трудом проталкивая холодный воздух в лёгкие. Чимин зажмурился, пытаясь ухватить ускользающие образы. Сон был таким ясным, почти осязаемым. Но все ещё был просто сном, навеяный ужасом предыдущих дней. Взгляд в темноте натыкается на воображаемые фигуры и Чимин старается не смотреть куда-то дальше белого потолка над кроватью. Совершенно внезапно из соседней комнаты доносится странный шум. Только спустя пару секунд тишины Чимин понимает, что это. Струя воды из ванны старших. Но кто ее включил? В спальне никого… Или Чимин не услышал, как вернулись Намджун и Сокджин? Но до этого там не было не единого звука… Значит, ему кажется?.. — Юнги-и-и… — скулит Чимин, зажмурившись. Но старший его, очевидно, не слышит через целый этаж и не остаётся ничего другого, как выйти самому. Страх накатывает волнами, подрагивающие руки выдают приближающуюся панику. Но Чимин выбирается из-под одеяла, чтобы проверить абсурдность своей мысли, чтобы убедиться, что с его головой все нормально. Вот только вместо деревянного пола ступни окутывает ледяной водой, и Чимин, вскрикнув, прыгает обратно в кровать. В темноте трудно составить полную картину происходящего. Он чувствует, как трясутся его плечи. Он знает — чтобы включить свет, нужно дойти до двери. Но он до ужаса боится сделать это. За окном все тот же гул ветра, о стекло скребут ледяные ветки деревьев. Чимин раньше не замечал этих звуков. Наверное, потому что рядом всегда был Юнги… Чимин переводит туда взгляд и видит, как за шторами в лунном свете скользят чьи-то безобразные тени, и, всхлипнув, прячет лицо в коленях. Где-то за стенами раздается приглушенный скрип. Чимин едва не вскрикивает. В этот момент он вспоминает маму и жалеет, что поругался с ней из-за этой глупой поездки в горы. Она была права, словно чувствовала, что не стоит отпускать сына в поход с людьми, которых он знает всего несколько месяцев… Юнги его тогда привел в компанию своих друзей за руку, бросив лишь: «Это мой мальчик», а остальные приняли его. Безумно хочется к нему. Чимин переворачивается на живот и всматривается в пол у кровати. Вода ведь ему просто показалась, верно? Спину обдает внезапным холодом. Он чувствует странное копошение позади себя и плечом ощущает тяжесть чужой сильной руки. Он уверен, что это именно рука, появившаяся откуда-то из темноты. Чимин кричит что есть сил, сучит ногами, скидывая одеяло на пол, и сам летит с кровати, больно ударяясь спиной о ледяной пол. В комнате включается свет и к нему подбегает встревоженный Юнги. — НЕТ! ОТСТАНЬ! — Чимин кричит, отползая по полу, дико озираясь по углам и выискивая в тенях источник прикосновения.        — Чимин! Что случилось?! Юнги бросается к нему, опускаясь на колени. Но младший отшатывается, тыча пальцем в пустоту за его спиной. — Там! Там кто-то есть! Он меня тронул! Рука…        — Малыш, тише, тише, тут никого нет, — Юнги аккуратно тянется к нему, едва успевая коснуться локтя, как Чимин дергается в сторону, глядя безумным взглядом на бледные длинные пальцы своего бойфренда.        — Н-нет, не н-н-надо… Юнги откровенно паникует, притягивая к себе бьющегося в истерике парня. На слова он не реагирует, и так и норовит избежать прикосновений. — Это был кошмар. Просто кошмар… Чимини, ну что такое… Но когда все же удаётся его прижать к себе, тот взвывает с новой силой и отбивается ещё яростнее, словно обезумел. — Отпусти! — Чимин вырвался, отползая к стене, его глаза застыли в ужасе, устремлённые на ладони Юнги. — Твои руки... они как лёд! Почему они такие холодные?! Юнги замирает, смотря то на свои руки, то на дрожащего и растерянного в углу Чимина. — Я... я только что зашёл с улицы, — бормочет Юнги, внимательно глядя в лицо младшего, сжимая и разжимая пальцы, словно впервые ощущая их температуру. — Детка, это просто я. Почему ты так меня боишься?        — Что ты делал на улице? — неожиданно чётко произносит Чимин, обнимая колени и утыкаясь туда носиком. Оттуда настороженно зыркает на парня, то и дело опуская взгляд на его руки.        — Я… Юнги осекается и беспомощно оглядывается. Его взгляд бежит по комнате в поисках спасения, оправдания, которых нет. Он не может сказать правду. Не может сказать, что проверял, на месте ли то, что осталось от Хосока под наметённым снегом. Не может сказать, что переложил его туда, где хотя бы не так холодно. Не может сказать, что прислушивался к тишине, пытаясь услышать в завывании ветра шаги Сокджина или Намджуна. Не может сказать… Его губы шевелятся, но звука нет. И это молчание говорит громче любых слов. Чимин чувствует, как ледяной страх в его груди сковывает уже не воображение, а саму реальность. Его собственный сон — мертвая рука, ведущая его во тьму — вдруг обретает зловещий, новый смысл. — Где Чонгук и Тэхён? — спрашивает Чимин тихо, почти шёпотом, всё ещё не отрывая взгляда от рук Юнги.        — Они... спят, — ещё тише отвечает Юнги, и в его голосе слышится облегчение от смены темы. Он снова пытается приблизиться, опускается на корточки перед Чимином. — Всё хорошо, малыш. Они спят. Тебе просто приснился кошмар… Он медленно, давая тому время отпрянуть, протягивает руку, чтобы коснуться его щеки. Но его пальцы всё так же холодны, как снег за окном, как прикосновение из кошмара. Чимин замирает, не в силах пошевелиться. Всё его нутро разрывается на две части: это ведь его Юнги, его защитник, его любовь. Но его инстинкты кричат о чём-то другом. О вине, которую замечает Чимин на дне его зрачков. О холодном прикосновении, которое не вписывается в привычную картину мира. Рядом с Юнги всегда тепло. Мягко. Уютно. Спокойно. От этого Юнги хочется спрятаться, забиться в угол и больше никогда не попадать под прицел его гипнотического взгляда. Чимин позволяет тому прикоснуться к своей коже, и холод пронзает его до самых костей. Это ощущается не просто, как холод с улицы. Это что-то глубже. Что-то неживое. Страшная мысль бьёт, как обухом по голове. Чимину уверен, что сон — это предупреждение. Возможно, предостережение от чего-то. Или от кого-то?... Ему ведь не было страшно там, верно? Сейчас до мурашек пробирает, но тогда… — Чимин? Детка, что ты делаешь? — обеспокоенно спрашивает Юнги, когда младший резко уходит от прикосновения и встаёт, направляясь к своему чемодану. Но Паку плевать. Впервые за всё это время животный, неконтролируемый инстинкт пересиливает его слепое доверие к Юнги. Он молча, с трясущимися руками, натягивает на себя первый попавшийся тёплый свитер, а затем штаны. — Эй, тормози! Сейчас же! — Юнги пытается схватить его за руку, но Чимин дёргается, вырываясь. Его ладонь всё такая же ледяная.        — Не трогай меня! — выдыхает Чимин, и его собственный голос звучит хрипло и незнакомо. Он не смотрит на Юнги, не может. Он боится увидеть в его глазах то, что уже почувствовал кожей. Но как же отчаянно он желает ошибиться! Чимин быстро спускается вниз и сразу сворачивает в узкий коридор, игнорируя позади себя Юнги. Он натягивает ботинки на босую ногу, не застегивая, хватает с тумбочки мощный тактический фонарь — тяжёлый, металлический, — и упрямо направляется к выходу, вырываясь из хватки Юнги. Если Пак промедлит ещё хоть секунду, его некогда личный островок безопасности убедит его остаться дома. Но сил больше нет находиться там и предполагать… — ЧИМИН! — неистовый вопль Юнги звучит прямо у него за спиной, полный настоящего, непритворного ужаса. Чимин выскакивает на улицу, и пурга тут же ловит его в свои смертельно-холодные объятия. За остаток дня и начало ночи погода испортилась окончательно. Ветер воет и впивается острыми иглами в кожу, минуя пару тонких слоев одежды. Дыхание моментально сбивается, а колючий снег с силой бьёт в лицо и слепит глаза. Абсолютная темнота на секунду дезориентирует, но бледный лунный свет пробивается сквозь свинцовые тучи, создавая обманчивыетени на белоснежных сугробах. Он захлопывает двери перед ошарашенным носом Юнги и щёлкает фонарём. Мощный луч врезается в метель, освещая лишь плотную стену из белых хлопьев. Видимость почти нулевая. Но Чимин помнит. Помнит каждую тропинку из своего сна. Сердце колотится где-то в горле, ноги увязают в сугробах по колено, а снег забивается в короткие ботинки, моментально превращаясь там в воду. Но Чимин упрямо бежит вперёд, затем огибает беседку и сворачивает за дом. Ведёт его не разум, а то самое шестое чувство, жуткое и неумолимое, что тянет его вперёд. Вперёд, сквозь чахлые, обледеневшие кусты, к тому самому склону, где озеро. Он спотыкается, падает, поднимается и бежит снова, осыпаемый снегом и задыхаясь от холода и страха. Но остановиться не может. Он должен узнать. Должен увидеть. Должен убедиться, что ему это показали не просто так. Чимин в очередной раз спотыкается о скрытый под снегом корень и летит лицом в ледяную сыпучую массу. Он захлебывается, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в легкие попадают тысячи колючих игл холода. Дрожь сковывает каждую мышцу, а метель, казалось, вот-вот поглотит его целиком, похоронив в своем белом безмолвии. Не успевает Чимин проститься с жизнью, как в его загривок впивается ледяная рука. Резко и безжалостно выдергивает его из объятий сугроба с такой силой, что позвонки хрустят. Ослеплённый снегом и страхом, Чимин беспомощно повисает в воздухе, ожидая удара, вопля, увидеть что-то страшное, да чего угодно. Но чувствует лишь тяжёлое прерывистое дыхание у себя над ухом. Юнги не кричит, он молча, с какой-то звериной яростью, встряхивает его так, что зубы бьются друг о друга, заставив замолчать даже внутреннюю панику. Затем всё так же без единого слова, с силой запихивает Чимина в огромный, промёрзший насквозь пуховик, который тащил все это время с собой. Грубая ткань неприятно проезжается по ледяному лицу и Чимин протестующе хныкает. Молчание Юнги страшнее криков. Он застегивает молнию пуховика до самого подбородка, почти перекрывая Чимину дыхание, его всё ещё жутко холодные пальцы на мгновение впиваются в плечи Чимина через толстую ткань, не то удерживая, не то проверяя, цел ли он. И Чимин разрыдаться готов от осознания того, что Юнги все это время бежал за ним с этой чёртовой курткой. Сквозь этот буран, так же утопая в снегу, но гонимый вперёд страхом за своего любимого глупого мальчика. И только тогда, прижав Чимина к себе так сильно, что кости трещать начинают, Юнги злобно цедит ему в покрасневшее ухо сдавленными голосом: — Никогда. Слышишь, блять? Никогда больше не убегай от меня. Объятия Юнги снова душат его, как стальные обручи, вытесняя воздух из лёгких. Руки Чимина дрожат, но он находит в себе силы отстраниться ровно настолько, чтобы вглядеться в его чёрные глаза, где перемешались страх и непонятная ему боль. — Где ты был, Юнги? — спрашивает Чимин тихо, но достаточно чётко, чтобы тот услышал сквозь вой ветра. — Куда ты выходил ночью? Зачем?        — Не глупи, блять! — Юнги пытается снова притянуть его к себе, но Чимин упирается ладонями в его грудь. Тому это, очевидно, не нравится, но он старательно давит вспышку раздражения. — На улице сейчас опасно, прошу, давай вернёмся в дом,        — Нет! Ты что-то скрываешь от меня? Скажи мне! Я ведь вижу!        — Чимин, я… — в его глазах мелькает та самая тень, то самое непроизнесённое «что-то», что сводит Чимина с ума.        — Отпусти меня! Я сам узнаю! — Пак снова пытается вырваться, бьёт маленькими кулачками в чужую грудь, но хватка Юнги железная. — Да отвали от меня, катись к черту! Юнги резко дёргает его к себе, и его лицо вплотную приближается к Чимину. В его глазах, обычно таких тёплых и добрых, пылает теперь холодный, почти безумный огонь. — Сам ты разве что подохнешь в этих сугробах, идиот! — злобно шипит он, снова встряхивая упрямого парня. — Хочешь узнать, да? Увидеть хочешь? Мало тебе ужасов?!        — Да, мало! — кричит Чимин, и его глаза подозрительно блестят. Слёзы выступают на его глазах, тут же замерзая на ресницах. — Вокруг меня творится какая-то чёртовщина, Юнги, я чувствую себя очень странно! Мы всего ничего здесь, а у нас уже мертвый друг, двое пропали, а мы не можем уехать! Я вижу и чувствую всякое, я просто боюсь! И ты… Ты…        — Что — я? — тянет Юнги. Его взгляд хаотично бегает по лицу Чимина, считывая каждую эмоцию.        — Ты пугаешь меня не меньше! — выпаливает Пак, и он тут же жалеет об этом. Юнги замирает. Вся ярость разом уходит из его позы, сменившись какой-то бесконечной усталостью. Он отпускает своего парня, и его руки падают вдоль тела. Он молчит, и Чимину становится до тошноты больно видеть разочарование в самых любимых глазах. Он видит, как сжимаются в тонкую линию самые желанные губы, как Юнги тяжело вздыхает, и пар от его дыхания уплывает в темноту, как призрак. Юнги отворачивается, запахнувшись в куртку плотнее, и несколько секунд просто смотрит в слепящую мглу, его плечи напряжены. Он о чём-то размышляет, что-то взвешивает. Затем приняв решение, он резко разворачивается, с силой хватая Чимина за руку выше локтя, и тащит за собой. Туда, где должно быть озеро, ярким лучом выхватывая из тьмы путь фонарём, подобранным со снега. — Юнги, я… — Чимин пытается извиниться, почувствовав ледяную кожу его пальцев сквозь ткань, но слова застревают в горле от стыда и нового, нарастающего страха. Юнги впервые такой рядом с ним.        — Заткнись, — безразлично и устало бросает Юнги, не оборачиваясь и не ослабляя хватку. — Я покажу тебе, что скрывал. И что делал на улице. Ты получишь свои ответы, как и хотел. Они молча бредут вдоль берега озера, не спускаясь вниз. Снег хлещет по лицам, ветер воет в ушах, но Юнги упрямо тащится вперёд, пока сквозь белую пелену Чимин не начинает различать тёмное, бесформенное пятно на снегу. Смутное липкое чувство тревоги медленно поднимается из глубины живота, сковывая дыхание и застревая удушающим комом в горле. Он упирается пятками в снег, пытаясь остановиться, но Юнги, не оборачиваясь, с лёгкостью буксира продолжает тащить его вперёд, как непослушного щенка. Чимин начинает задыхаться, когда луч фонаря в дрожащих руках Юнги выхватывает из мрака знакомые детали. Куртка… Ярко-синяя, с лисьим пухом на капюшоне, которую Сокджин так любил. Леденящий ужас парализует Чимина, когда луч медленно сползает ниже, на мертвенно-бледное лицо и синие, слегка приоткрытые губы. Чимин медленно рассыпается на части, глядя в его широко распахнутые, застывшие в немом, но вечном удивлении глаза, уставившиеся в бархатную черноту неба. Воздух с силой вырывается из лёгких Чимина сиплым, сдавленным стоном. Ноги подкашиваются, и он тяжело оседает в снег, судорожно впиваясь пальцами в собственные волосы. На крик и слезы сил не остаётся. Только глубокая, всепоглощающая пустота и ледяной холод, проникающий в самое нутро. — Что происходит, Юнги? — хрипло шепчет он, и его голос едва долетает до ушей старшего сквозь вой ветра. — Что всё это значит? Юнги медленно опускается на колени рядом с телом Сокджина. Его плечи сгорблены, всё напряжение этих дней словно вытекает из него, сменяясь горькой скорбью. — Я не смог уснуть, — он начинает тихо. — Прошли уже сутки... И всё вспоминал нашу ссору… Я столько ему наговорил… — его голос срывается, и он проводит рукой по лицу Сокджина, смахивая налипший снег с его замёрзших щёк. Движение робкое, дерганое, но наполненное братской нежностью. Их связь была самой крепкой, Юнги с лёгкостью мог назвать его лучшим другом. До момента, пока тот не начал тайно встречаться с Намджуном, отодвигая Юнги на задний план, а потом их дружба рухнула окончательно с появлением Чимина в их компании. Но Юнги скучал по нему, по их крепкой связи. И не успел сказать ему об этом. От этого ещё невыносимее. — Я не мог больше лежать и ждать, делать вид, что все в порядке. Меня словно что-то гнало на улицу.        — Ты что-то видел? — чуть громче спрашивает Чимин, всё ещё не в силах отвести взгляд от пустых глаз друга.        — Я нашёл его внизу, у озера, — Юнги касается пальцами затылка Сокджина, и его рука заметно дрожит. — Думаю, он поскользнулся… Из-за плохой видимости или льда после дождя… Упал вниз… Его голова… — он замолкает, сглатывая ком в горле, и его плечи содрогаются в беззвучном рыдании. — Он разбил голову об этот ёбаный лёд.        — Юнги… — имя вырывается самопроизвольно. Сердце Чимина сжимается от острой боли. Он смотрит на сгорбленную спину своего человека, на его пальцы, которые всё ещё дрожат, сметая снег с безжизненного лица Сокджина.        — Я заебался тащить его сюда, — продолжает Юнги отрывисто, отчаянно пытаясь сдержать свои слёзы. — Сам чуть не лёг рядом. И вернулся в дом, чтобы разбудить Чонгука… Попросить его помочь… Принести Джина ближе к дому… к Хосоку… — он сжимает кулаки, упираясь ими в снег, пряча лицо от Чимина. — Но услышал, как ты кричишь… И всё остальное потеряло значение.        — Почему ты не сказал мне сразу? — в голосе Чимина звучит не упрёк, а растерянность, детская обида на то, что его оставили одного с этим ужасом.        — Я не мог! — наконец оборачивается к нему Юнги, и его лицо искажено гримасой боли и отчаяния. Слёзы замерзают у него на ресницах. — Ты и так был напуган до полусмерти! Орал, пинался, говорил о ком-то невидимом… будто совсем обезумел! Как я мог подойти к тебе и сказать: «О, кстати, я только что нашёл ещё одного нашего мёртвого друга»? Голос Юнги срывается и он отворачивается, наконец, дав волю эмоциям. Его голова падает на бездыханное тело Джина, окропляя грудь того горячими слезами. Глядя на них, Чимин с ужасающей ясностью осознает: пока он зацикливался на своих страхах, своих подозрениях, своих кошмарах, Юнги терял своих друзей. Один за одним. И вместо того, чтобы разрываться от горя, он по-своему заботился о нём. Утешал, успокаивал, скрывал страшную правду, лишь бы оградить его, такого хрупкого и испуганного. «Он думает только обо мне, — проносится в голове у Чимина, и ему становится до тошноты стыдно. — А я? Я только и делал, что кричал на него, боялся его, обвинял...» Он видит, как содрогаются плечи Юнги от рыданий, слышит его задушенный крик. Как сжимаются его пальцы, хватая мёртвого друга за пуховик, словно боится, что тот исчезнет. Чимин делает робкое движение, желая подползти ближе, обнять его, укрыть от этого ледяного ада хотя бы своим телом. Шёпот извинения уже застывает на обветренных пухлых губах. — Замёрз? — шепчет Юнги, замечая его копошение. Он с усилием поворачивает голову в сторону парня и тянет к нему руку. — Вставай, нельзя тут лежать. Простынешь ещё. И это окончательно добивает Чимина. Даже сейчас, сидя рядом с телом друга, Юнги думает только о нём. — Это неважно, — голос Чимина звучит тихо, но твёрдо, перекрывая вой ветра. Он поднимается на ватных ногах, отряхивая снег. — Я помогу тебе, хён.        — Что? — Юнги медленно поднимает на него недоуменный взгляд.        — Я помогу тебе перенести Сокджина, — Пак делает шаг вперёд, его собственные пальцы дрожат, но он сжимает их в кулаки. — Вставай, давай поднимайся. Мы сделаем это вместе. Он наклоняется, и его плечо оказывается рядом с плечом Юнги. Их взгляды встречаются на мгновение — в одном бездонная усталость и горечь утраты, в другом — новая, хрупкая решимость. Юнги молча кивает, его лицо всё так же ничего не выражает, кроме пустоты. Вместе они поднимают окоченевшее, невероятно тяжёлое тело Сокджина. Ледяной холод просачивается сквозь одежду, но Чимин стискивает зубы и идёт, утопая в сугробах. Они молча и медленно, как в страшном сне, бредут к заднему двору, к небольшому, покосившемуся сараю. Юнги плечом отпихивает дверь, и внутрь врывается ветер, кружа снежинки в промёрзшем воздухе. Внутри пахнет пылью и старым деревом, но их перебивает сладковатый и неприятный, едва уловимый запах. Чимин старается дышать ртом, оглядываясь и спотыкаясь на ровном месте. В дальнем углу на голых досках лежит закутанное в старое шерстяное одеяло длинное, неподвижное тело. Из-под ткани торчит знакомый ярко-зеленый ботинок. Тошнота резко подкатывает к горлу горьким комом. Чимин отворачивается, делая судорожный глоток ледяного воздуха, пытаясь подавить рвотный позыв. Они молча укладывают Сокджина рядом, на свободное место. Двое друзей. Вместе. В ледяной тишине заброшенного сарая. Юнги стоит несколько секунд, глядя на них, его дыхание ровное, но слишком гулкое в этой давящей тишине. Затем он резко разворачивается, берёт Чимина за руку — на этот раз его пальцы не кажутся такими ледяными, или Чимин просто сам онемел — и без слов выводит его наружу, назад, в свирепую пургу. Ведёт за собой, к тускло светящемуся окну их проклятого, но такого желанного сейчас убежища.