Цена крови на багряных крыльях

«Нет места боли, одиночеству и мести. Я уже не тот, что раньше. Я теперь не один».— Из дневника Мальбонте, найденного после Великого Разлома

Мальбонте стоял в тени высоких колонн, похожих на пики сломанных костей, на самой высокой башне — намеренно прячась от света в укрытии гордого одиночества. Один. Всегда один. И сейчас он наслаждался этим, упивался им, словно дорогим выдержанным вином из глубин погреба. Его высокий, статный силуэт казался высеченным из мрамора. Огромные багряные крылья, гладкие и совершенные, отражали лишь холодный лик луны. Восточный ветер трепал волосы цвета воронова крыла, играя непослушной прядью, что выбивалась на лоб и щекотала длинную, идеально прямую переносицу. Между сдвинутыми черными бровями залегла глубокая складка: он думал. Это не прекращалось никогда, даже когда его лицо казалось абсолютно бесстрастным. Мальбонте шагнул к самому краю, и под тяжестью его сапога откололся кусок карниза, с тихим шорохом рассыпавшись вниз. Но он не смотрел в пропасть. Он лишь разминал крылья. Его душа, изголодавшаяся по полету, рвалась в ночь, но ноги будто приросли к камню, скованные невидимой стальной цепью. На лунном свете обручальное кольцо, висевшее на груди на тонкой цепочке, поймало луч, вобрало его в себя и удержало, на миг вспыхнув тихим, пронзительным светом. Он снял его с пальца совсем недавно, но с тех пор, казалось, промелькнула целая вечность. Внезапный, яростный порыв ветра взъерошил кроны деревьев. Тяжелые, набухшие чернотой облака, словно зловещая пелена, стремительно поглотили бледный лик ущербной луны, низвергнув окрестности в густую, непроглядную тьму. И тут, словно по велению неведомой и всемогущей силы, чуждая воля, исполненная древней, беспощадной ярости, дерзко и властно вторглась в разум метиса. Р-ра! Правый висок пронзила острая, разрывающая боль, будто раскаленное шило. Мальбонте скривился, непроизвольно сжав виски пальцами. Из носа тонкой, алой струйкой хлынула кровь, запекаясь на губах соленым металлическим вкусом. «Ты стал слабее, — прорвался в его сознание ядовитый шепот, — с тех пор как позволил ей затуманить твой разум этой жалкой любовью! Ты истекаешь кровью из-за их сантиментов!» Он сжал кулаки, чувствуя, как холодный металл кольца впивается в ладонь. Этот символ её любви стал его якорем. Собрав всю свою волю в стальной кулак, Мальбонте мысленно обрушил её на вторгшееся сознание. «Молчи! Она дала мне больше силы, чем ты когда-либо мог предложить!» На мгновение — блаженное, оглушительное молчание. Шепот стих, будто его и не было. Боль отступила, ясность мысли вернулась. Он выпрямился, глубоко вздохнув ночным воздухом, чувствуя, как контроль над собственным разумом возвращается к нему. Это была маленькая, но горькая победа. Но триумф длился недолго. «Любовь сделала тебя уязвимым! Она лишь балласт на твоём пути. сбрось его! Немедленно! Вернись ко мне, мальчик мой, пока не стало поздно! Забудь эту глупую привязанность!» — голос Шепфамалума обрушился на него с новой, удвоенной силой. — НИКОГДА! — рык, сорвавшийся с губ, был скорее звериным, чем человеческим. В нем сквозь накатывающую боль клокотала ледяная, тщательно сдерживаемая ярость. — Именно любовь дала мне силы выстоять перед тобой. Я лучше приму смерть, чем предам то, что нас с ней связывает. «Глупец!» И тогда разрушительная боль, точно в наказание, острее любого клинка, вонзилась в грудь мужчине, попадая точно в живое, то, что ещё билось. Новая волна агонии парализовала тело, заставив мышцы напрячься до дрожи. Сознание поплыло, в глазах потемнело. Из легких вырвался сухой, надрывный кашель — и на этот раз это было уже не просто металлическое послевкусие. Густая, тёмная кровь хлынула из его горла, обжигая губы и подбородок. Он харкнул кровавой слизью на камни под ногами, оставив на них тёмное, дымящееся пятно. Мальбонте, едва удерживая равновесие, инстинктивно вцепился в холодный камень одной из пик, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Он грубо утер уголок рта рукавом, размазав по ткани багровый след, но кровь продолжала сочиться тонкой струйкой из уголка губ. — Пытай. Наказывай сколько хочешь. Тебе. Меня. Не сломить. Ни тогда. Ни сейчас. — Голос его был хриплым от крови, но каждое слово отчеканивал, будто клинок по камню. Усмешка. Ядовитая. Тяжелая. Сквозь боль и туман в сознании к Мальбонте пришла предельная ясность — конец его свободы близок, возможно, как никогда раньше. Но это не имело значения. Его собственная угроза была пустым звуком по сравнению с жизнью той, что он поклялся оберегать. По правде говоря, на других ему было плевать. Весь этот мир мог рухнуть в прах — лишь бы она осталась жива. Шепот Шепфамалума стих так же резко, как и возник, отступив перед непоколебимой решимостью. Дышать стало легче, точно с крыльев и спины сорвали тяжёлые цепи. Воздух больше не обжигал лёгкие, а ночной ветер остужал разгорячённую кожу, смывая с неё капли крови и пота. Он медленно выпрямился во весь свой исполинский рост, расправил багряные крылья — и они отразили лунный свет уже не сломленной, а готовой к бою тенью. Кровь на губах запекалась, но больше не текла. Боль отступила, превратившись в фоновый гул — привычный, как собственное сердцебиение. Мальбонте сделал шаг вперёд, к самому краю башни. На этот раз камень под его ногами не осыпался. Он стоял твёрдо. Непоколебимо. Внизу, видимо, почуяв его кровь — сладкую, тягучую, неповторимую. Никто, кроме субантр, не мог учуять её притягательный зов. Кровь первородного метиса была для них единственным наркотиком, светом в кромешной тьме их заточения. Голодный рев мифических птиц с нечеловеческими лицами, перьями и шипами по телу цвета ночного пепла прокатился по воздуху, сотрясая пики крыш. Они метались в своей тюрьме, бились о невидимые стены, но не могли выбраться, взлететь. Магический чёрный купол удерживал их снизу, подавляя и без того сломленную волю, сжигая её, как солнце сжигает росу. Для остального мира эта кровь не пахла ничем. Для них же её аромат был всем. — Ещё немного, — голос Мальбонте прозвучал холодно и властно, разрезая ночную тишину, — и вы насытитесь их кровью и телами. Лезвие кинжала, холодное и острое, молнией рассекло кожу на его ладони. Глубокая рана раскрылась, и оттуда, из самой глубины его существа, хлынула тёмная, почти чёрная кровь, искрящаяся на лунном свете крошечными частицами затмённой силы. Она струилась по его пальцам и капала вниз, в кромешную тьму, где её ждали единственные, кому она была нужна. Он протянул истекающую руку над пропастью, над бушующей стаей. Кровь капала вниз тяжёлыми, густыми каплями, каждая из которых была концентрацией чистой, неразбавленной мощи — его наследия, его проклятия, его сути. Это был пир, на который не приглашены другие, тайный ритуал между повелителем и его тварями. Субандры взбесились. Голодный рёв сменился исступлённой яростью. Они кидались друг на друга, рвали когтями, стараясь уловить зубастой пастью хоть одну драгоценную каплю того, что было предназначено только для них. Это был хаос, порождённый обещанием насыщения, спасения через силу, которую только они могли принять от него. А Мальбонте всё резал и резал свою плоть. Хладнокровно. Методично. Его лицо было каменной маской. Он не просто кормил их. Он подтверждал древнюю связь. Он напоминал им и себе, что есть в этом мире вещи, доступные лишь избранным. И что он — источник самой желанной из них. После войны между ангелами и демонами, задолго до бойни с Матерью Жизни и Всадниками, субандры оказались на грани вымирания. Их крылья, некогда затмевавшие солнце, были истрёпаны, а стаи поредели до жалких горсток. Но Мальбонте отыскал способ сохранить их — не из милосердия, а расчётливо, как стратегический ресурс. Он пополнил их популяцию, выковав из уцелевших птиц новое, ещё более кровожадное поколение — готовое к войне, которая должна была перевернуть небеса и престолы. Для бога тьмы, Шепфамалума, эти птицы были всего лишь пылью, расходным материалом в великой игре. Мальбонте отлично это понимал. Но для тех, кто присоединится к нему — для тех, кто встанет на его сторону в грядущей битве, — субандры станут мощнейшим оружием. Непреодолимой стеной. Смертоносной тучей, что затмит свет и надежду тех, кто посмеет противостоять ему. И теперь, стоя на краю башни, он смотрел, как они рвут друг друга за капли его крови — крови, что давала им не просто жизнь, но силу. Силу служить ему. Силу уничтожать. Пусть Шепфамалум видит в них лишь прах. Я превращу этот прах в грозу. И с этими мыслями он разжал окровавленную ладонь, позволяя своей крови литься вниз — щедро, без сожаления. Каждая капля была семенем будущей победы. Каждая капля — напоминанием, что даже то, что все считают ничтожным, может стать ключом к власти. Мальбонте кормил их собой до тех пор, пока не почувствовал, как тьма поползла перед глазами чёрными пятнами. Мир заплясал в помутневшем сознании, пики башен поплыли, накреняясь и сливаясь в размытые тени. К горлу подкатила тошнота, горькая и навязчивая, а в ушах зазвенела нарастающая тишина, вытесняя даже яростный рёв субантр. Ноги подкосились. Он едва удержался на краю, всем телом подавшись вперед. Холодная пустота заползала внутрь, вытесняя остатки сил. Рука, которую он не переставал сжимать, онемела, и кровь теперь текла медленнее — густая, почти чёрная. И тогда Мальбонте почувствовал, как его подхватили чьи-то сильные руки, минуя падение с крыши. Тело словно оказалось в невесомости, лишенное власти над собой. Он не мог пошевелить онемевшими крыльями, конечности отяжелели и не слушались, глаза налились свинцовой тяжестью. Впервые за долгое время он не мог сопротивляться — не было сил. Шепот Шепфамалума на миг ослабил его волю, а жертвоприношение собственной кровью и вовсе вытянуло из него всё, до последней капли. Его следующее воспоминание было обрывчатым: холод песка под пальцами... Очнулся метис возле воды. Воздух пах сыростью, речным илом и песком, остывшим за ночь. Где-то лениво плескалась волна, ударяясь о берег. Он поднялся на локтях, осматриваясь. Голова все еще была ватной, мысли путались, но силы медленно возвращались. Он был не один. В ночной прохладе мелькнул рыжий огонек. Кто-то чиркнул спичкой прямо о каменный выступ, на котором и сидел, медленно поднес пламя к сигарете, которая была плотно сжата между тонкими губами. — С возвращением, первородный, — выдохнул всадник, и вместе с клубами густого, терпкого дыма слова обволокли пространство вокруг. — Признаться, ты тяжелее, чем кажешься. Вероятно, вся эта ноша — твоя непомерная гордыня. Мальбонте ничего на дерзость не ответил. Не считал нужным. Два тяжёлых нечеловеческих взгляда встретились. Чёрные, как ночь, глаза Мальбонте — и другие, цвета горькой полыни. — Голод, — почти с презрением выплюнул Мальбонте. — Приятно, что помнишь. А то я уж было подумал, что ты всю память вместе с кровью на ту птичью мелочь растерял. — Что тебе нужно, Всадник? Тонешь от скуки в своей обители или пришёл насладится моим секундным бессилием? — Зрелище и вправду занятное. Сам Мальбонте, пленённый тьмой, истекающий кровью для пернатых шавок. — Голод затянулся следующей сигаретой, жадно, как будто выпивал последнюю каплю влаги в пустыне. Всадник никогда не умел наслаждаться никотином по-настоящему, с той ленью и истомой, что были доступны обычным смертным. Для него это было лишь кратковременное забытье, бегство от вечного, грызущего чувства – пустоты, которую не заполнить ничем. — Знаешь, мне вдруг стало интересно, что может заставить такого гордеца добровольно истощать себя. Голод сделал паузу, выпуская дым колечками. Мальбонте не привык делиться. — Не твоё дело. Проваливай. Он развернулся спиной к Всаднику, всем видом показывая, что разговор окончен. Присел на корточки у самой кромки воды, зачерпнул ладонями холодную, почти ледяную воду и омыл лицо и шею, смывая кровь и песок. Капли стекали по бледной коже, оставляя чистые следы на запекшейся крови. На миг стало легче — холод притупил жар в висках и затуманил остроту боли. Сила Голода, его вечный спутник — незримый вакуум, высасывающий волю и энергию, — уже не сносила его с ног, как это бывало с другими. Мальбонте был сильнее. Он приспособился. Научился дышать в разреженном воздухе его ауры, жечь собственную ярость там, где другие сгорали. За его спиной раздался негромкий, насмешливый звук — нечто среднее между кашлем и усмешкой. — Когда-нибудь ты научишься благодарить, я уверен, — повторил Голод, и в его голосе снова зазвучала та же язвительная уверенность. — Хотя бы за компанию. Согласись, одному терять сознание от потери крови куда скучнее. — Я не просил мне помогать. Сам бы справился. — Мальбонте не обернулся. Он провел мокрой рукой по затылку, сжимая пальцы у основания черепа, где пульсировала усталость. — Твоё присутствие не делает ничего менее унылым, Всадник, — бросил он через плечо, и голос его прозвучал ровно и холодно, как вода у его ног. — Только отравляет воздух. Он встал, всё еще чувствуя слабость в коленях, но уже контролируя ее. Каждое движение было выверенным, подчинённым железной воле, заглушающей немощь плоти. И только тогда медленно повернулся к Голоду, встретив его острый, мятный взгляд своим чёрным, пустым и бездонным. Мужчины замерли в немом противостоянии, два исполина, отбрасывающие длинные тени в предрассветных сумерках. Они были почти одного роста, однако Мальбонте превосходил Всадника в мощи комплекции, а его багряные крылья, даже уставшие и опавшие, придавали ему величия и неземного превосходства. Он был порождением иных миров, воплощением мощи, что старше самих Всадников, а возможно и наоборот. Неважно. И тем не менее, что у одного, что у второго были свои плюсы и минусы. Свои незаживающие шрамы. Свои проигранные битвы. Величие Мальбонте было выковано в предательстве и одиночестве. Несокрушимая сила Голода зиждилась на вечной пустоте, на невозможности насытиться чем-либо, кроме чужих страданий. Каждый из них что-то потерял. Каждый что-то отчаянно искал. И сейчас, в тишине уходящей ночи, они понимали это друг о друге без слов. Это знание висело между ними тяжёлым, невысказанным грузом — признание той цены, которую заплатил каждый, чтобы остаться стоять здесь и сейчас. — Если ждал аплодисментов — промахнулся. Если ищешь слабости — не найдешь. А если тебе просто больше нечем заняться, кроме как следить за мной... — Мальбонте сделал короткую паузу, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то опасного. — ...то скоро ты узнаешь, насколько скучным может стать твое вечное существование.