Цена крови на багряных крыльях

«Иногда нам нужно рассыпаться на тысячу осколков, чтобы сквозь боль собрать себя заново — уже иными, цельными, обновлёнными. Ибо лишь через полное разрушение приходит настоящее преображение.»

— Из дневника Мальбонте, найденного в руинах лагеря

Приблизительно тоже самое время. Другое измерение реальности. Кабинет Ковена Безмолвия был душным, несмотря на открытые окна. Воздух гудел, насыщенный спорами, но Вики уже не слышала их. Она сидела в своей практичной военной экипировке, пальцы в кожаных перчатках судорожно вертели обручальное кольцо — единственную нить, связывающую ее с прошлым. Мысли ее были далеко-далеко. Рядом раздался возмущенный голос Мамона: — Снова сокращать распределение ресурсов? Эрагон, магические ядра и так на исходе! Наши хранилища пусты, а вы предлагаете урезать и без того скудные запасы! Голос Эрагона в ответ был спокоен, слишком спокоен: — Это временная мера, Мамон. Каждая крупица магической энергии, сохраненная сейчас, даст нам дополнительные дни... — Для чего? — ядовито перебил Мамон. — Для новых сокращений? Для разработки планов, которые не работают? Нам нужно срочно найти новые источники энергии, а не истощать тех, кто еще остался! Вики не вслушивалась. Ее сознание было занято другим — она мысленно возвращалась к тому моменту, когда в последний раз видела его. К тому, как холоднели его глаза. К тому, как кольцо на его пальце — точная копия ее собственного — внезапно потускнело неделю назад. В этот момент кольцо на ее пальце сделало очередной оборот и соскользнуло. Оно упало на плотный ковер бесшумно, но для нее этот звук прозвучал громче любого взрыва. Все споры, все разговоры о ресурсах мгновенно прекратили для нее существование. — Простите, — её голос прозвучал глухо, отрешенно. — Мне нужно... Она резко отодвинула стул. Не обращая внимания на удивлённые взгляды, опустилась на корточки и нырнула под стол, в темноту, где слова теряли свою силу. Через мгновение вынырнула, с яростью натягивая кольцо на большой палец. — Вики? — её мать Ребекка уже стояла рядом, её тёплые пальцы мягко легли на плечо дочери. — Дочка, ты в порядке? И почему ты в полной боевой экипировке? Мы же на совете... Вики медленно подняла на мать глаза. Взгляд был пустым, стеклянным. — Мне нехорошо, — выдохнула она едва слышно. — Наверное, это всё из-за проблем с ресурсами... Я выйду. Прогуляюсь. Одна. Она вышла в Осколок — часть города, отколовшуюся от небес. Долго бродила по пустынным променадам, но покой не приходил. Слова совета все еще звенели в ушах, но смысла не имели — все ее мысли были там, где было ее сердце. Где он. Голод ушел к Мальбонте. Всадник отправился в ту пустыню, что была во фрагменте мира, где застрял ее возлюбленный. И Вики догадывалась почему. Она почти бежала по переулкам, пока не остановилась у знакомой двери. Трижды резко постучала. Дверь открылась. В щели блеснул настороженный взгляд и дуло аркебузы. — Вики? — голос Дино был хриплым от сна. — Что случилось? И почему в полном обмундировании? Там что, нападение? — Впусти, Дино, — её голос сорвался на хриплый шепот. Она, не дожидаясь приглашения, протиснулась в проём, задевая косяк напряженным крылом. В его жилище, больше похожем на арсенал, пахло оружейным маслом и застывшей магией. — Мне нужно выпить, — выдохнула она, прислонившись спиной к прохладной каменной стене и закрыв глаза. — Самого крепкого. Чтобы забыть. Чтобы не слышать эти голоса... Дино молча, внимательно изучал её. Его взгляд, привыкший вычислять опасность, сейчас читал её боль как открытую книгу. Он медленно прошел к простому деревянному шкафу, достал оттуда бутылку с мерцающей, словно расплавленный металл, жидкостью и два простых металлических бокала. Поставил их на стол с глухим стуком. — Это не решит твоих проблем, подруга. — Мои проблемы уже не решить, — она оттолкнулась от стены и подошла к столу, её пальцы нервно барабанили по столешнице. — Голод ушел к нему. К Мальбонте. А я... я сижу в этих проклятых советах и слушаю, как они делят последние крупицы силы, пока... — её голос сорвался, и она с силой сжала бокал, который он ей налил. — Он всегда говорил, что мы связаны. Что вместе мы сильнее. Что я должна быть рядом... — ее голос дрогнул от гнева и боли. — А теперь решил, что должен в одиночку разобраться со Шепфамалумом? Оградить меня от опасности? Это немыслимо! Дино не стал чокаться. Он просто опрокинул свой бокал одним движением, поморщился и налил еще. — Мальбонте сам выбрал свой путь. А Голод... — он тяжело вздохнул. — Голод всегда приходит туда, где пахнет отчаянием. Как гриф. Ты не можешь контролировать их, Вики. Только себя. — Я и пытаюсь! — голос ее дрогнул, впервые за вечер в нем прорвалась вся накопленная боль и ярость. Она резко опрокинула бокал в горло. Жидкость обожгла, заставила выдохнуть и подавиться. — Пытаюсь контролировать! Но я схожу с ума, Дино! Он... а я здесь! С этим! — она с силой ткнула себя в грудь пальцем, где под кожей и кожаным корсетом бешено колотилось сердце. — Какая же это любовь — бросать того, кого любишь? Он ушел, когда я нужна была ему больше всего! Вики закурила, нервно затягиваясь и выпуская дым струйкой. Она не сидела, а металась по комнате, как раненая пантера. — Он мне нужен, Дино. Боже, как нужен... — голос её сорвался, полный отчаяния. — Я пытаюсь. Право, я пытаюсь вникнуть во всё, помогать отряду, принимать решения... Но я лишь понимаю, что настоящих сил у меня нет. Не таких, как у вас. Я не могу нападать. Я могу только... отражать. Отскакивать. Парировать. Защищаться. Шепфамалум легко раздавит меня, как букашку между пальцами... Она остановилась, сжав сигарету так, что чуть не сломала её. — Да, я стала сильнее. И быстрее. Благодаря тренировкам Эрагона. И даже... — она с ненавистью выдохнула дым, — Голода. Но самым лучшим моим учителем... был и всегда будет только мой муж. Мой Мальбонте. Он не тренировал — он... понимал. Видел меня насквозь. Знает каждое мое движение, каждый изъян, каждую слабость... — голос ее оборвался, и она отвернулась к стене, сгорбившись, как будто от физической боли. — Я должна быть в другом месте... Внезапно ее плечи задрожали, и она медленно осела на пол, согнувшись в тесный калачик посреди комнаты, полной оружия. — Я давно... ничего не ем, — прошептала она в колени, и слова прозвучали приглушенно, стыдливо. — Не могу. Просто... не лезет. Даже не пытаюсь. Дино молча смотрел на нее, его лицо стало мрачным. Он видел, как она буквально тает на глазах, но до сих пор не осознавал масштабов. Он медленно опустился рядом на корточки, положил руку ей на спину. — Ты себя в могилу сведешь, девочка. И он тебе за это спасибо не скажет. — А какая разница? — ее голос прозвучал глухо из-за колен. — Без него я и так уже в могиле. Просто ещё дышу. — столько отчаяния и боли она могла показать, открыться только перед своим другом. Он помог ей подняться, поддерживая под локоть. — Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Тебе нужно отдохнуть. Завтра станет легче и мы снова поговорим. Только теперь уже на трезвую голову, подруга. Он проводил ее по длинным коридорам до ее личных покоев. Комната была просторной, даже роскошной по меркам Осколка, но холодной и безжизненной, как склеп. Дино уложил ее на широкую постель, одеяло оказалось ледяным, словно его никто не касался целую вечность. Едва он вышел, как в дверном проеме возникла силуэтная фигура. Вики медленно приподнялась на локте, сердце болезненно сжалось — безумная надежда на секунду вспыхнула в ней. Но это была не помощь. В дверях стояла Ребекка. Ее поза была прямой и неестественно неподвижной, а лицо освещалось призрачным светом лунного камня, встроенного в стену. — Мама? — голос Вики прозвучал хрипло. — Что ты... — Я знаю, что ты задумала, — голос Ребекки был холодным, отстраненным, но в нем слышалась сталь. — Идиотский, безрассудный порыв. Бросить все и рвануть в неизвестность на поиски призрака. Эрагон не позволит тебе покинуть отряд. Не позволю я. Ты нужна здесь. Сейчас. Здесь — твой долг. — Мой долг быть рядом с мужем, — выдохнула Вики, и в голосе ее прозвучала такая безысходность, что даже каменные стены, казалось, сжались от жалости. — Но эго здесь нет! Он тебя оставил. Смирись уже с этим. — слова, точно шипы вонзались под кожу. Вики задрожала сильнее. Ребекка не предала этому значения. — Ты будешь здесь! — впервые женщина повысила голос, и в нем прорвалось что-то кроме холодности. Что-то похожее на страх. — Я не позволю тебе поступать безрассудно! Ты — моя дочь! Ты — последнее, что у меня осталось. — голос женщины дрогнул на мгновение. — И даже если ты ненавидишь меня за это, я не отпущу тебя. — Мне плохо. Я страдаю. Ты это видишь... Может ты и беспокоишься обо мне по-настоящему, но ты всё равно меня не остановишь. Твои слова ничего не изменят, мама. Ребекка замерла в дверях, и тень скользнула по ее лицу — не сочувствия, нет, а холодного, обжигающего презрения. — Не спорь. Просто лежи и молчи, — ее голос стал тише, но от этого лишь острее, словно лезвие, очищенное от ножен. — Ты пьяна. Несешь чушь. Пришел бы кто-нибудь из совета — какой бы это был стыд. Дочь моя, советница... в стельку пьяна и рыдает о том, кто предал нас всех. Мне итак пришлось отдуваться за твой побег... Она сделала шаг вглубь комнаты, и ее тень накрыла Вики с головой. — Я тебя знала другой. Сильной. Непоколебимой. А ты стала слабее, и все из-за этого... — она замолчала, сжав губы в тонкую белую ниточку, не в силах даже произнести его имя. Но в ее умолчании висела неприкрытая, старая, как мир, ненависть. Ненависть, которая лишь усилилась, когда выяснилось, что именно он, ее зять, нарочно выпустил на свободу бога тьмы, что посулило раскол небес. Она всегда противилась их союзу, а теперь ее черная правота висела в воздухе, тяжелая и ядовитая, как свинец. Вики сжалась под одеялом, чувствуя, как каждый ее нерв оголен под этим взглядом. — Он не... — начала она, но голос предательски дрогнул. — Что он не? Ребекка подошла к самой кровати, и от нее пахло холодным камнем и горечью полыни. — Не предатель? Не отступник? Не тот, кто поставил на кон всех нас? Ради чего? Своих планов? Своих амбиций? И ты... ты до сих пор на его стороне. Она не кричала. Ее слова были тихими и острыми, и каждое попадало в цель. — Уходи, — прошептала Вики, зарываясь лицом в ледяную подушку. — Просто уйди. Ребекка постояла ещё мгновение, молчаливая и неумолимая, как судьба. На пороге она обернулась в последний раз, и в её глазах вспыхнула последняя искра чего-то, что могло бы быть надеждой, будь оно обращено к кому-то другому. — Я всё же надеюсь на твоё благоразумство, — произнесла она, и каждый звук был отточенным, как клинок. — Что ты взрастишь со временем в себе гордость и перестанешь слепо верить тому, кто этого не достоин. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Вики молча лежала в холодной постели, не шевелясь, пока шаги матери не затихли вдали. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием Вики. Холод проникал сквозь одеяло, через кожу, прямо в кости, но она не делала попыток согреться. Она закрыла глаза, пытаясь поймать в памяти его образ — не того, о ком говорила мать, не предателя и отступника, а того, кого она знала. Чей смех грел ее ночами, чьи руки были ее убежищем. — Я люблю его, — прошептала она в непрогретую подушку, и слова повисли в тишине, такие же голые и беззащитные, как она сама. — Я по-прежнему очень сильно его люблю, кто бы что ни говорил... Из ее закрытых глаз скатилась единственная горячая слеза. Она прожгла кожу щеки, как капля расплавленного свинца, и впиталась в ткань наволочки, оставив после себя лишь мокрое пятно и леденящую пустоту. Она не смахнула ее. Не пошевелилась. И так, с этим тихим признанием, адресованным пустоте, и с горькой солью на губах, она незаметно для себя провалилась в неглубокий, тревожный сон, полный теней и отголосков голосов, где он был так близко, что почти можно было коснуться.