Там, где рождается тьма II

— Два сливочного пива, пожалуйста, мэм, — вежливо сказал Скорпиус, подойдя к стойке. Мадам Розмерта, как всегда вечно занятой, кивнула и поставила перед ним два высоких кружевных бокала, наполненных золотистым, чуть дымящимся напитком. Скорпиус аккуратно взял их и повернулся к Никки, которая уже стягивала с себя пальто у одного из дальних столиков у окна. Они сели рядом, и девушка почти сразу взяла его за руку. — Спасибо, — сказала она тихо, с той искренностью, которую редко можно было встретить. Её голос был мягким, теплым, будто касание меха. Скорпиус чуть приподнял бровь. — За что? — За всё, — ответила она, не отводя взгляда. Прядь чёрных вьющихся волос упала ей на щеку, и она быстро её откинула, прежде чем легко коснулась его щеки губами. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Скорпиус ощутил, как сердце дрогнуло. Он улыбнулся и обнял её за плечи. Ему было… спокойно. Приятно. Почти незнакомо спокойно. Будто всё, что терзало его изнутри — вина, страх, тревога за Альбуса, ночные кошмары — на время спрятались где-то глубоко, где он не слышал их голосов. Через несколько минут в «Три метлы» вошли Хьюго и Ирмида, весёлые, слегка запыхавшиеся. Они поставили на стол ещё два бокала и подсели. Ирмида оказалась разговорчивой — задорной, с яркими глазами, и очень уж подходила Хьюго: оба одинаково громко смеялись, одинаково эмоционально жестикулировали, рассказывая истории с уроков Хагрида. Никки, к удивлению Скорпиуса, легко влилась в разговор. Она рассказывала о домашних питомцах — грифоне, который жил в вольере у их фамильного парка, и о том, как однажды он сорвал банкет, вылетев в центр бала. Ирмида слушала с круглыми глазами и восхищением, а Хьюго хохотал, откинувшись на спинку лавки. Скорпиус в какой-то момент поймал себя на том, что тоже смеётся. Негромко, сдержанно — но по-настоящему. Он не играл в маску спокойствия — он действительно расслабился. Именно в этот момент он и заметил, как в бар вошли четверо. На фоне радостного гула и тепла огней они показались сначала силуэтами, но, когда они подошли к столу напротив, его сердце мгновенно сжалось. Он узнал их сразу. Роза. Лили. И две их подруги с Гриффиндора. Роза, как всегда, с прямой осанкой, слегка насмешливым взглядом, но беззвучно напряжённая. Лили — в мантии, небрежно накинутой на плечи, волосы свободно спадали волнами. Они сели. Роза не отводила от него взгляда. Просто смотрела. Не с яростью, не с обидой — с чем-то другим. Более колючим. Скорпиус отвёл взгляд. Всё внутри у него сжалось, но он пытался не показать этого. Он сосредоточился на пиве, сделал глоток, слушая, как Хьюго едва не опрокидывает свой бокал, размахивая руками. — Это ведь твоя сестра, да? — спросила Никки негромко, глядя через плечо Хъюго на тот стол. — Да, — выдохнул Скорпиус, не поднимая глаз. Хьюго тут же повернулся и с энтузиазмом замахал Розе и Лили. Те, не сговариваясь, синхронно отвернулись. — Ну вот, — пробормотал он, отводя руку. — Что это с ними?.. А, да, — вдруг спохватился он, повернувшись к Никки. — Там моя двоюродная сестра, Лили, и Роза — родная сестра Скорпа. Странные они сегодня. Скорпиус промолчал. Он чувствовал, как в груди снова нарастает глухая тяжесть. Тревожная, пронзительная. Виски застучали от пульса. Он так старался забыться… Но взгляд Розы был словно заклинание, неслыханно сильное, болезненное, от которого не укрыться. Он чуть сильнее сжал руку Никки, которая, казалось, почувствовала перемену. Она подалась к нему ближе, и, не говоря ни слова, снова положила голову ему на плечо. Скорпиус снова глотнул пива. Не по вкусу, а чтобы унять дрожь внутри. Они сидели ещё какое-то время. Никки с лёгким смехом продолжала разговор с Ирмидой и Хьюго. Кажется, они обсуждали розовых злыдней, которых вчера кто-то случайно выпустил в спальне старшекурсников Гриффиндора. Скорпиус отвечал только коротко, по инерции. В груди неприятно давило, будто кто-то наложил заклятие, медленно сжимающее сердце. Он не смотрел на стол, где сидела Роза с Лили. Но чувствовал. Чувствовал так, будто каждая клеточка его тела отзывалась на невидимое напряжение, как железо на магнетизм. Будто Лили дышала слишком близко, и воздух дрожал от её присутствия. Он поднял глаза. Всего на миг. Их взгляды встретились. Лили смотрела на него так, будто в груди у неё бушевала буря. Не гнев. Не обида. Что-то большее, старше, глубже. Он отвёл глаза резко, как обжёгшись. "Нет", — подумал Скорпиус, сжав челюсть. — Хватит. Он сильнее прижал к себе Никки. Та, только блаженно прижалась, обхватив его руку обеими руками. Её прикосновение было мягким, уютным. Она подняла на него глаза и улыбнулась. Скорпиус заставил себя улыбнуться в ответ. Всё правильно. Он здесь. Сейчас. С ней. Хьюго наблюдал за ними, не скрывая довольства. Он поднял кружку и торжественно допил остатки сливочного пива. — Я ща лопну, как пузырь! — фыркнул он и с удовольствием откинулся назад. Ирмида встала и направилась в туалет. Никки поднялась вслед за ней, и обернувшись, подмигнула Скорпиусу прежде чем скрыться за углом. Хьюго тут же подался вперёд и понизил голос: — Я, кажется, влюбился! Скорпиус приподнял бровь. — Что, серьёзно? — Мы всю ночь болтали, — Хьюго сиял как гоблин на складе золота. — А потом… — он понизил голос до шёпота, наклонившись над столом. — Я её поцеловал! Скорпиус усмехнулся и отвёл взгляд, стараясь не выдать собственное волнение. Но Хьюго уже заметил краску, предательски вспыхнувшую на щеках друга, и довольно прищурился: — А ты? Смотри-ка… Никки, значит? Скорпиус чуть качнул головой, но не ответил. Слова казались лишними. — Наш Скорпиус совсем стал взрослым мужчиной! — хохотнул Хьюго, театрально заложив руки за голову. И в этот момент, как хлесткий порыв ветра, рядом раздался ясный, отточенный голос: — Можно тебя на минутку? Хьюго вздрогнул от неожиданности, но тут же застыл. За его плечом стояла Роза. Спокойная, будто из камня. Но глаза у неё пылали. Скорпиус встал. — Возьми пальто, — отчеканила она. Он молча накинул его на плечи. — Скажи Никки, что я сейчас буду, — коротко бросил он Хьюго и пошёл за сестрой, не глядя ни на кого. Снег хрустел под ногами, когда они вышли на улицу. Солнце било в глаза, но воздух был ледяным. Роза шла чуть впереди, шаг её был быстрым, будто бы она боялась замедлиться и передумать. Они свернули в переулок между "Совиным Углом" и лавкой "Сладкое Королевство", туда, где почти никто не ходил. — Что ты делаешь, Скорпиус? — Роза остановилась у глухой кирпичной стены и обернулась к нему, голос её звенел натянутой струной. — Ты же знаешь, что Лили... — она запнулась, сжав губы. — Ты знаешь о её чувствах. И после всего — ты так поступаешь? Скорпиус усмехнулся. Даже не потому, что было смешно — скорее, от усталости. Усмехнулся так, будто слышал не сестру, а отголосок матери: в интонации, в позе, даже во взгляде — Гермиона. — Не твоё дело, Роза, — спокойно произнёс он. — Я не лез в твои отношения с Джеймсом, вот и ты не лезь в мои. Роза вспыхнула. — Да как ты можешь так поступать?! — её голос срывался. — Ты же сам всегда вёл себя с Лили как… как с игрушкой! Ты дал ей надежду, Скорп. А теперь… теперь просто взял и отвернулся! Скорпиус поднял на неё глаза, холодные и выжженные изнутри. — Как именно я поступаю? — тихо произнёс он. — Не бегаю за ней по коридорам? Не зажимаю в углах, как делает половина Хогвартса? Или, может, не кричу, что люблю её, как идиот, когда мне даже нельзя думать об этом? Роза замолчала. Сердце её тяжело стучало в груди, но слов не находилось. Он был прав. И неправ одновременно. Скорпиус прошёл мимо неё, не дожидаясь ответа. Снег хрустел под ногами, пальто хлопало по ногам. Он был зол. Зол на себя. На неё. На весь чёртов мир. Дверь «Трёх мётел» распахнулась перед ним с глухим скрипом… и он застыл. Прямо перед ним стояла Лили. Глаза её были красными. Может, от мороза. А может — нет. Она увидела его и отшатнулась. Сердце Скорпиуса ухнуло в пятки. Она опустила взгляд, шагнула в сторону и почти толкнула его плечом, выскальзывая наружу. Он оглянулся ей вслед. Роза уже подходила, обвила подругу рукой за плечи, и они вдвоём скрылись за углом, ускоряя шаг. Он закрыл глаза, выдохнул. Грудь сжималась. Опять. Снова — то самое чувство, будто его медленно и методично разрывают изнутри. Он вернулся в зал. Внутри было шумно, тепло, пахло сливочным пивом и пирогами. За дальним столиком, освещённым свечами, Никки и Ирмида уже сидели, оживлённо обсуждая что-то. Никки заметила его первой и улыбнулась, отложив кружку. Скорпиус остановился, не садясь. — Я, пожалуй, вернусь в замок, — сказал он, сдержанно, но мягко. Никки кивнула без лишних вопросов и начала собирать свои вещи. Хьюго поднял брови. — Мы останемся тут ещё немного, — сказал он, взглянув на Ирмиду. — Хотим немного прогуляться потом. Скорпиус только кивнул и натянул перчатки. Никки, уже в пальто, подошла к нему и взяла за руку. Он сжал её пальцы в ответ. Они вышли в тишину улиц, в лёгкий снег, что кружился над крышами, и пошли в сторону Хогвартса. Снег медленно таял на их плечах, пока они поднимались к замку. Никки оживлённо рассказывала о чём-то — о последнем уроке по зельям, о платье своей подруги, о том, как весна, кажется, уже витает в воздухе. Её голос был лёгким, как звон колокольчиков, но в голове Скорпиуса гремела совсем иная музыка — тяжёлая, глухая, разрывающая изнутри. Он шёл молча, отвечая невпопад, мыслями далеко — в баре, за соседним столом, где голубые глаза Лили прожигали его насквозь. Он сжимал её руку, будто пытаясь не отпустить контроль. Он чувствовал, как внутри бурлит, как поднимается волна, которую невозможно остановить словами или дыханием. Когда они вошли в подземелья, воздух стал прохладнее. Каменные стены встречали их тишиной. В гостиной Слизерина почти никого не было — лишь пара младшекурсников играли в волшебные шахматы у дальнего камина. Скорпиус не остановился, не сбавил шаг, не оглянулся. Он вёл Никки сквозь гостиную, крепко держа за руку, будто боялся потерять равновесие. Она не задавала вопросов — просто шла за ним, с тем самым едва уловимым блеском в глазах, как будто знала. Они свернули в узкий коридор и остановились у массивной деревянной двери. Ванная старшего факультета — место, где можно было скрыться. Скорпиус молча достал палочку, ударил ею по двери и прошептал заклинание. Дверь поддалась с тихим щелчком. Он втянул Никки внутрь и захлопнул за собой, взмахом палочки заперев замки и окутал стены чарам заглушения. Всё внешнее будто исчезло, осталась только тишина, наполненная ожиданием. Никки первой скинула пальто и подошла к нему — уверенно, почти требовательно. В её глазах плескалось то же, что и внутри Скорпиуса: огонь, неуверенность, желание и безумная, неконтролируемая жажда утонуть в ощущениях, чтобы заглушить боль, не думать, не чувствовать — просто быть. Она поднялась на цыпочки, впиваясь в его губы, и он тут же ответил — жадно, с надрывом, будто в этом поцелуе была последняя капля воздуха в его лёгких. Руки сами нашли дорогу, скользя по её спине, срывая с неё одежду, открывая её кожу — горячую, живую. Он ощущал каждую точку соприкосновения будто в десятки раз острее обычного, словно всё тело было натянуто, как струна, и вибрировало от малейшего прикосновения. Её пальцы скользнули под его рубашку, сдёргивая ткань с плеч, и она провела ладонями по его груди, будто хотела запомнить каждый изгиб. Он втянул воздух сквозь зубы, подхватил её и прижал к себе, с силой, с болью, с голодом, который копился в нём слишком долго. Он поцеловал её шею, плечи, ключицы, грудь, чувствовал, как её дыхание учащается, как её ногти впиваются ему в спину — и это только подстёгивало, рвало последние границы. Скорпиус оторвался от неё лишь на секунду, чтобы заглянуть в глаза — в них было всё: желание, доверие, дрожь и какая-то готовность отдаться этому моменту без остатка. Он прижал к себе всем телом, чувствуя, как их нагота сплетается в одно целое. Опустил её на край мраморной скамьи, взмахнул палочкой, чтобы погасить яркий свет, оставив лишь мягкое свечение изумрудных фонарей. И тогда границы исчезли. Он накрыл её поцелуями, такими пылкими и глубокими, что у неё дрожали колени, и каждый её вдох становился громким стоном. Он будто растворялся в ней, теряя остатки контроля. Его движения были чуть резкими, будто в них прорывался весь тот гнев, боль и страх, что он так долго в себе сдерживал. Но в этом было и что-то трепетное — он держал её бережно, будто боялся разбудить ту часть себя, которую похоронил. Когда он оказался внутри неё, всё будто остановилось. Он застонал ей в шею, едва удерживая себя, глаза его были закрыты — он не мог говорить, не мог думать. Только чувствовать. Это было облегчение, буря, истома, как долгожданный выдох после многолетнего напряжения. Он двигался медленно, а потом быстрее, теряя ритм, теряя всё — кроме неё. Никки прижималась к нему, будто он был её воздухом. Её шепот, глухие стоны, дыхание на его щеке — всё это словно разрывалось на границе между телом и душой. Она принимала каждое его движение с ответной страстью, и он чувствовал, как под ним она дрожит, как теряет контроль. Он двигался быстрее, глубже, грубее, и сердце стучало как безумное. Всё, что он не мог выговорить — кричало в каждом их движении. Он не знал, сколько длился этот момент. Всё было размазано: тепло кожи, влажность дыхания, шелест одежды на полу, ритм тел. Всё слилось в нечто единое. И только потом — в самой кульминации — он замер, сжав её крепче, почти болезненно. И в этой точке — в этом последнем толчке — что-то внутри него рухнуло. Словно вся боль, весь груз последних месяцев вышел вместе с этим криком тела. Он закрыл глаза, прижавшись к её щеке, чувствуя, как сам становится легче. Как будто бы вся тяжесть, что он нес — отца, матери, Хьюго, Альбуса, Лили, войну — всё это на миг рассыпалось пеплом. Он тяжело дышал, не в силах говорить. Сердце стучало гулко, как в бою. Его руки всё ещё дрожали, но не от гнева — от какого-то странного, непонятного облегчения. Он прижал Никки к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Тепло её тела обволакивало его, как заклинание защиты. Они тонули вместе. В поцелуях. В боли. В освобождении. Когда всё затихло, он обнял её, прижимая к себе, как к спасению. Его сердце билось у самого горла. Она лежала на его груди, тихо, не говоря ни слова. И в этой тишине было всё, что он хотел забыть.

***

Понедельник выдался для Скорпиуса изматывающим. Сначала трансфигурация, МакГонагал требовала от них превращать кофейные чашки в птиц — у большинства выходили чашки с перьями и сердитым характером. Затем — зельеварение, где Забини, как всегда, превратил обычное варево в соревнование на выносливость. После — руны, которые Скорпиус начинал путать даже с заклинаниями. А после обеда — защита от тёмных искусств, где они тренировались в защите от ментальных атак и построении щитов. Когда остальные ученики потянулись в сторону ужина, Скорпиус задержался — как всегда, дополнительные занятия. Вечером — севшая в привычку встреча с Снеггом. Последний стал куда требовательнее: окклюменция шла тяжело, и часто Скорпиус уходил оттуда с больной головой. А Дамблдор, обретший облик в рамке на стене, только ухмылялся, наблюдая за мучениями юного Малфоя и подкидывая колкости, от которых Снегг только фыркал и закатывал глаза. К ужину он буквально ввалился в Большой зал — выжатый, как лимон. Никки уже ждала, радостно затараторив что-то, шепча ему на ухо. Её духи — лёгкий аромат жасмина и чего-то перечного — щекотали ноздри, но голова Скорпиуса была слишком тяжёлой для флирта. Он молча жевал, пытаясь вернуть себе силы, пока Никки, похоже, уже планировала продолжение вечера. — Ну что, мы идём? — раздался голос за спиной. Хьюго стоял у края стола, держа в руках перчатки и какую-то потёртую тетрадь. Скорпиус поднял глаза, потом посмотрел на Никки. — Прости, Никки. У меня ещё дела, — устало сказал Скорпиус, поднимаясь. Та надула губы, но, заметив его взгляд, ничего не сказала. Выручай-комната встретила их совсем иначе, чем обычно. Исчезли милые клетки с фантастическими зверушками, не было и кресла Элси. Пространство стало более строгим: несколько манекенов для дуэлей, запечатанные рунами ящики, широкий камин, низкий стол, заваленный книгами по магической защите и древним проклятиям. Всё выглядело так, будто готовилось к настоящей тренировке, а не к школьным упражнениям. Скорпиус устало опустился в кресло и запрокинул голову. — Я устал, — выдохнул он. — Сам Скорпиус Малфой жалуется на усталость? Да это же исторический момент, — усмехнулся Хьюго, устраиваясь напротив. — И не думал, что скажу это вслух, — хмыкнул Скорпиус, не открывая глаз. — Ну давай, выкладывай. Что у тебя с Никки? — А что тебе рассказать? — Ну… нравится она тебе? Хотя… если бы не нравилась, ты бы с ней не был. Наверное. Скорпиус чуть приоткрыл один глаз. — Не знаю… Наверное, нравится. — Он снова закрыл глаза. — Она помогает мне расслабиться. — Мне с Ирмидой тоже легко. Мы говорим обо всём… ну, о том, что я могу рассказать, — Хьюго понизил голос. — Пару раз даже целовались. Скорпиус повернул голову, приподняв бровь. — А ты? — А я что? — Ну… с Никки. — Хьюго заговорщицки понизил голос. — Уже целовался? Скорпиус медленно расправил плечи и выдохнул, в уголках губ заиграла лениво-хищная улыбка. — И не только. Хьюго выронил книгу, которую только что снял с полки, и застыл с глазами размером с драконьи яйца. — Что… значит… не только? — То и значит, — спокойно ответил Скорпиус, будто речь шла о домашнем задании, а не о том, что только что повергло Хьюго в ступор. — Быть того не может, Скорп… А как? Когда? И… как это вообще?.. — Хьюго сел прямо, вытянув шею вперёд, будто хотел рассмотреть на лице друга хоть намёк на шутку. Но Скорпиус не шутил. — Я не хочу об этом говорить, Хью. — Голос его был уставшим, но не раздражённым. — Просто... это помогает. Мне действительно становится легче. Хоть ненадолго, но все эти мысли... — он помахал рукой, будто смахивая пыль со стола. — Исчезают. Словно их и не было. Хьюго нахмурился, задумчиво ковыряя край книги, которую так и не поднял. — Я думал… что так только… ну, по любви, — пробормотал он. — Мне мама так говорила. — Ты это обсуждал с мамой? — Скорпиус удивлённо поднял бровь и с усмешкой покосился на него. Щёки Хьюго вспыхнули, как в момент взрыва одного из фейерверков Фреда Уизли. — Ну… — Он понизил голос до едва слышного шёпота. — Ну она мне лекции читала. Говорила, что я не должен разбивать сердца, быть ответственным, уважать чувства других… И всё в таком духе. С примерами! Очень… неловкими примерами. — Примерами?.. — Скорпиус едва сдержал смех. — Да. — Хьюго зажмурился. — Например, как папа в молодости поцеловал Лаванду под лестницей, а потом всё пошло наперекосяк. На этот раз Скорпиус рассмеялся в полный голос. Настояще. Свободно. — Мне повезло больше, — выдохнул он, откидываясь в кресле. — Мама делегировала эту миссию отцу. А он пришёл, побарабанил пальцами по двери, сел, покраснел... Потом сказал: «Ты умный мальчик, сам разберёшься», — встал и ушёл. Хьюго распахнул глаза. — И всё? — И всё. С тех пор он никогда к этой теме не возвращался. Они оба расхохотались, теперь уже в унисон, как братья, знавшие друг друга слишком хорошо, чтобы смущаться. Смех немного утих, и в комнате повисла тёплая, уютная тишина. Огонь в камине потрескивал, отражаясь в стенах, покрытых рунами, а за окнами вьюжило — будто сам Хогвартс знал, как приятно внутри, когда снаружи бушует ветер. — Всё-таки, — спустя паузу задумчиво сказал Хьюго, — это ведь значит… ты взрослый. Настоящий взрослый. Скорпиус не ответил сразу. Он смотрел на огонь, а потом тихо произнёс: — Иногда я чувствую себя старше, чем все здесь. Будто мне не шестнадцать, а семьдесят. Особенно в такие вечера. Хьюго молча кивнул. Он понимал. — Но всё равно... — Скорпиус повернулся к нему. — Ты прав. Мы меняемся. И я тоже. Только сам ещё не до конца понимаю — в кого. — Главное, — мягко сказал Хьюго, — не потерять себя. Остальное… разберёмся. Вместе. Скорпиус чуть улыбнулся. — Вместе. — Я не стал говорить тебе... — Хьюго понизил голос и отвёл взгляд. — В Хогсмиде... на доске объявлений. Видел портрет Алла. Он замолчал, будто выговорить даже это было тяжело. В груди ощущалась давящая тишина, как будто кто-то невидимый сидел между ними, стиснув кулаки. — Как думаешь, как он там? — тихо добавил Хьюго, глядя в пол. Скорпиус медленно выдохнул, его пальцы сжались в кулак. — Думаю, ему тяжело. — Его голос был низким, глухим. — Но он слишком упрям, чтобы признать это. В любом случае... если он не вернётся сам — а я сомневаюсь, что вернётся, — вернём его мы. Он слабо усмехнулся, но в уголках глаз застыла усталость. — Я выбью всю дурь из него, — продолжил он, — и притащу домой. Хоть за волосы. Хьюго поднял на него глаза. В них отражалась вера. Не слепая — но крепкая, закалённая временем, страхами и надеждой. — Мы справимся, Скорп, — твёрдо сказал он. — Я буду рядом. Всегда. Ты не один. Он опустил голос. — Знаешь... я часто думаю. Что было бы, если бы мы тогда пошли с ним? Смогли бы остановить его, вразумить? Скорпиус отвернулся к камину. Пламя бросало блики на его лицо, делая его старше. — Что уже было, того не вернуть, Хью. — В голосе была усталость, как будто эти слова он повторял не в первый раз — себе, родителям, зеркалу. — Мы поступили правильно. Не должны были идти за ним. Не должны были потакать его безумию. Хьюго кивнул. Но в его взгляде остался вопрос, на который не бывает ответа. — Папа говорил… — начал он тише. — Гарри еле держится. Он… будто бы живёт на остатках воли. А мама... мама в ярости. Говорит, что его место — в Азкабане. Он сглотнул, как будто сам не верил, что произнёс это вслух. Скорпиус промолчал. Потом медленно выдохнул. — Я рассказал отцу, — хрипло произнёс он. — Рассказал, что это Альбус убил премьер-министра. И тех людей. — Что?! — Хьюго замер. — Но… ты же сам сказал, что никому не расскажешь! — Да. Тогда. — Его голос был почти безжизненным. — Но потом мы получили газету. И там был свидетель. Убитые маглы. Отец говорил, что Альбус не способен на такое. Что он не верит. А я… я был на грани. И всё выложил. До последнего слова. Хьюго побледнел. — И что? — Отец сразу же отправился к Гарри. — Скорпиус провёл рукой по лицу. — Убедил его. Уговорил подписать приказ на розыск. Иначе Гарри бы так и не решился. Но теперь... теперь хотя бы есть шанс. Хоть что-то. — Но ведь его и так считали пропавшим… — Это другое. — В голосе Скорпиуса звучала твёрдость. — Раньше он был жертвой. Сейчас — "угроза". И хоть это звучит ужасно… так его проще искать. По-настоящему. Хьюго молчал. Он будто слышал пульс времени. — Мама говорит, "Пророк" всё сложнее контролировать, — добавил Скорпиус после паузы. — Журналисты уходят. Давление Министерства больше не работает. Появляются независимые газеты. Слишком много вопросов. Ответов — ноль. Приходится врать. Постоянно. Но я уверен... очень скоро мы услышим о нём. — Только то, что боимся услышать, — прошептал Хьюго. И Скорпиус не ответил.