Учительница французского

Пётр Юлин терпеть не мог свою женственную фамилию и несчастья, которые обрушивались на него каждый день. В возрасте четырнадцати лет это обычное дело. Он зашёл в комнату и с размаху кинул сумку с учебниками на кровать. Не слишком удачно: с тумбочки по соседству соскользнули все тетради и бурной рекой отправились на пол. Со стены упал задетый портрет музыкального кумира, а у сумки оторвалась ручка. — Что сегодня? — спросила мама, заглядывая. — Училка по французскому от нас уходит,— свирепо сказал Пётр.— Бросает нашу школу. Первый раз нормальная учительница, и то уходит. 1. Это реконструированные события. В некоторых случаях я знаю о Петре чуть больше, чем его мама. Потому что мне он рассказывает про мечту стать кораблестроителем, старается быть мужественным, читает свои стихи и разве что в любви не признаётся: одноклассники засмеют, если узнают. И ещё я теперь знаю, что он бегло говорит на латыни. Не всякие там простенькие «кво вадис», «аквила нон мускас каптат» и прочие «казус белли». А вполне, к примеру, бойко может объяснить, как пройти на Сенной рынок и купить там брокколи или полкило ветчины. И если вы догадываетесь, что брокколи в Древнем Риме называли чуть иначе, а килограммы изобрели чуть позже, то вы меня поймёте. Очки, фамилия и нестандартные увлечения вообще составляли три главных несчастья в его жизни. По поводу фамилии его любимым аргументом был Ленин, которого никто не дразнил. Как назло, в классе было сразу четыре девочки по имени Юля, но ни одна не желала предъявлять свои права на обладание Петром. Это был ещё один повод предаваться унынию. — Я бы не пришёл,— хмуро сказал Пётр,— потому что мы всем классом очень расстроились, когда узнали, что вы решили уйти от нас. Очень, очень расстроились. Прозвучало убедительно. Я с любопытством смотрела на мальчика. Он не блистал великолепными познаниями во французском, всегда сидел на задней парте прямо под полкой с пыльными цветами. Поэтому его визита я ждала меньше всего. — Я так подумал, что Кристин Робертовн у нас в округе встречается не так много. А просто Кристины иногда встречаются. Я приглашаю мальчика пройти и сесть. — Они разговаривали почти под моим окном. Я сидел и читал на балконе, ну и вот… Один голос был незнакомый, а второй ни с чем не спутаешь. Это Принцесса… Ну, Клавдий Иванович. Я наливаю Петру горячий чай и достаю пирожные. — Они говорили быстро, и не совсем на чистой латыни, поэтому я не сразу разбирал, но потом привык. Вы же понимаете, я не мог не подслушать — у нас в городе среди бела дня мало кто говорит на латинском. — С сахаром? — Да. Спасибо. И вот. Этот второй говорил про Кристину. Принцесса спросил: Робертовна? И тот, второй, ответил ему: она самая. Речь мальчика была одновременно сбивчива от волнения и степенно-нетороплива. Я была предельно терпелива все последующие полтора часа во время его рассказа. В какой-то момент я думаю, что ему непривычно видеть меня в коротких шортах и лаконичной майке, поэтому он немного смущается. 2. — Там дождь,— говорит Даша.— Пойдёмте гулять босиком по мокрому асфальту? — Пойдём,— отвечаю я,— но только я с одиннадцати лет закаляюсь, и вообще я самурай в пятом поколении, а кое-кто заболеет и будет лежать с температурой, и мне как честной бывшей учительнице придётся приходить и ставить тебе горчичники. — Ах, это так романтично,— смеётся Даша,— как учительница в девичьем пансионате девятнадцатого века. — Вот именно.— В этот момент я чувствую себя старой и мудрой, хотя мне именно сейчас хочется прогуляться босиком по мокрому асфальту. В общем, я поддалась уговорам. Начало июня, болеть причин никаких нет, потому что дожди тёплые и робкие; сестра Даши Маша улетела в город музеев, и Даша половину вечеров на неделе проводит у меня: мы степенно играем в шахматы, лепим из глины фигурки фантастических зверей и вынашиваем планы по завоеванию Шахимата, пьём экзотические сорта кофе и сбегаем из дома. Я не умею сидеть дома больше двух часов подряд, поэтому мы исследуем заброшенные часовни, гуляем по колено в воде по отмели и учимся фотографировать: приходил Пётр Юлин и сказал, что я выиграла в лотерею фотоаппарат. Я пыталась его убедить, что ни в каких лотереях я не участвую, потому что вечно проигрываю; но выяснилось, что лотерею проводил сам Пётр, она была анонимной и тайной, а единственной участницей, случайно выбранной из знакомых, стала я. Пришлось согласиться с доводами, в честь чего Пётр ушёл от меня, доверху наполненный чаем, тортом и счастьем. Да, поэтому мы учимся фотографировать. Это очень пригождается в работе шпионов и секретных агентов. — Кристина Робертовна, посоветуйте мне.— Даша мягко идёт вдоль каменного парапета, стараясь не наступать в лужи: в тени они холодные. У неё в руках лакированные туфли, и она переставляет их по парапету в такт своим шагам, стараясь, чтобы каблучки стучали по-настоящему. — Рассказывай,— улыбаюсь я. — В общем. Меня настигло безумие. И мне нравится Юля. — Юля — это Пётр Юлин? — отчего-то догадываюсь я. По интонации, наверное. — Какая вы наблюдательная. Ну так вот да. А он гордый, ни на кого не обращает внимания. А на меня особенно. У меня внутри бушует ураган противоречий, и я на краткий миг становлюсь непривычно серьёзной. С одной стороны, можно расставить все точки над некоторыми буквами, а можно отдать ребят течению, но тогда есть вероятность, что он так и будет думать, что он аутсайдер, а она так и останется в неведении о том, как ему хочется внимания; дело осложняется мной, но я ужасно надеюсь, что его внимание ко мне — не более чем привязанность ученика. Иначе что мне делать. (Я вспоминаю себя десять лет назад; кем я была? Да глупой дурочкой, которая всегда полагала, что только она лучше всех разбирается в ситуации, считала, что её презирают за полноту — небольшую, но всё же — и что она никому не нравится; в итоге скольких искренних людей я оттолкнула от себя?) Я выбираю относительно безопасный эвристический путь, и спустя некоторое время девочка понимает, что на ситуацию можно взглянуть ещё и глазами мальчика, едва выходящего из подросткового возраста, полного неуверенности, смятения, столкновений и смут. В её глазах загорается надежда. 3. Четырьмя месяцами ранее было вот что. Я стояла у расписания и изучала его. Без всякой определённой цели, но вскоре я запомнила его почти целиком. Такая привычка у меня была ещё с университетских времён; я помнила, когда, у какой группы какого курса какой предмет. Этим беззастенчиво пользовались не только все младшие курсы, но и порой преподаватели. Ассоль Леонидовна, учившая нас французскому, нередко прибегала в последний момент и, завидев меня, умоляюще кричала через весь холл: — Кри-кри, деточка, где у меня сейчас? — В триста седьмой! — кричала я в ответ, внутренне закипая. Мало того, что «кри-кри» — «сверчок» — да ещё и «деточка». Очевидно, она считала это «кри-кри» ужасно оригинальным. Я полыхала негодованием, но забывала об этом через пять минут. Однокурсники, зная о моей натуре, не рисковали повторять прозвище, а один из младших рискнул и получил памятную затрещину. Я исследовала школьное расписание и внезапно увидела непонятное: «ОЧВ», у восьмого «В» класса. Только у него. Тогда ещё я не знала учеников по именам, поинтересоваться доверительно было не у кого, и у меня в голове нарисовалась соблазнительная расшифровка: «Основы чародейства и волшебства». Я пообещала себе правдами и неправдами побывать на загадочном уроке, но весна закончилась мгновенно, и я так и не выполнила обещание. — Даша, раскрой мне секрет. — А? — Даша приготовилась к самому интересному, выдавать мне сокровенные тайны. — У твоего класса был предмет такой. «ОЧВ» в расписании. Что там было? — А… Я и не знаю, учитель так ни разу и не пришёл, и нам на лишний урок геометрии заменили. Загадки, как и мечты, должны оставаться в веках и множиться. 4. Звонит отец Петра и требует вернуть камеру, обманом отнятую у сына. Я полна деликатности и благодушия — после бархатистого кофе и горячего душа с лавандовым маслом — но разгневанного родителя это не трогает. Искренне пытаюсь ему объяснить, почему фотокамера у меня, но он не просто не слушает — он не хочет слушать, только требует. Под конец я не выдерживаю: — Игорь Иванович. Прежде чем обвинять во лжи других, разберитесь с собой. Не думаю, что вы можете назвать себя образцом честности. А камеру я, конечно, верну, но не вам, а сыну, которому она и принадлежит. Игорь Иванович шумно сглатывает, сопит и бросает трубку. Разумеется, я немного узнала о сложной семейной ситуации Петра ещё в начале полугодия: к тем ученикам, кто замкнут и предпочитает одиночество, нужно проявлять повышенное внимание. Я снова чувствую себя ужасно взрослой, но усталой. Меня спасёт сэндвич, это я точно знаю. Радио ворчит на английском языке. Единственный язык, который мне не даётся: жёванный и скомканный. Разве что в песнях Тома Джонса и Пола Маккартни он бывает красивым; но в песнях и китайский язык очень красив. 5. Заявление об уходе я подала именно из-за этого — школа стала меня затягивать. Как радужное болото; я всё больший вкус стала находить в общении с учениками, в том, чтобы ежедневно придумывать трюки, приковывающие ко мне внимание. Сколько себя помню — рассуждаю я с высоты своего несерьёзного возраста — все всегда разбегались со временем. Всё хорошее заканчивается особенно быстро. Поэтому я боюсь этой школы, в которой мне неожиданно понравилось после семилетнего отсутствия. Ребята стали какими-то другими, и даже горшки с цветами на подоконниках никто не опрокидывает. Нет былого запала. Я боюсь своей дружбы с учениками. Они все разлетятся в разные стороны, как только представится возможность: за рубеж, на работу, замуж, к детям, к скверным любовникам и печальным приключениям, а я снова буду пить кофе на своей крошечной кухне одна. Я боюсь всего, к чему меня притягивает, и чем больше привязанность, тем больше я хочу отдалиться. Хорошо, что хотя бы с учениками есть естественная дистанция. А Шахимат, ускользающий от меня снова и снова, притягивает и интригует; не исчезай он так внезапно, будь он в поле моего зрения постоянно, я бы подсознательно самоустранилась. Я такая умная, что всё это осознаю, и такая глупая, что никогда не прислушиваюсь к себе. Сбросив туфли, я валяюсь на траве в парковой зоне и смотрю в небо. Облака стоят на месте, а стоит задуматься, как они уже на другом краю горизонта. Как это у них так получается, я не знаю. Глаза сами собой закрываются — свет слишком яркий, и я отдаюсь расслабленному настроению. Какое-то насекомое ползёт по ноге, я стряхиваю не глядя, но оно упрямо возвращается вновь. Терпеть не могу ползающих по мне букашек, поэтому тут же подскакиваю: — Ой. — Здравствуйте,— говорит Шахимат.— Вы будете смеяться, но я соскучился. У него в руке сорванная травинка. Когда я раскрыла глаза, он не рискует щекотать ею мою коленку. Шахимат выглядит подозрительно молодо, словно ему лет тридцать пять. — Длинноногая блондинка успела утомить вас? — спрашиваю я, как всегда вежливо.— Здравствуйте! Он улыбается и неожиданно признаётся: — Вера — не моя спутница. Это просто хорошая знакомая, согласившаяся сыграть роль. — Для меня? — Для нескольких людей сразу.— Он снова улыбается, подлец. Я поднимаюсь и подбираю туфли и сумочку. Мы спускаемся к набережной, и плитки нагреты солнцем так, что едва можно наступать, но в этом какое-то особое удовольствие. Я захожу в воду довольно глубоко — мой синий сарафан и без того короткий, но приходится ещё приподнимать краешек ткани, чтобы не намочить. Шахимат терпеливо стоит на солнцепёке и ждёт меня. Лишь вдоволь нагулявшись и слегка поранив ногу о какой-то камень, я выхожу на берег, оставляя мокрые следы, немного окрашенные красным. — Вы поранились? — Нет, это тут цвет воды такой. Скажите, Шахимат, а куда вы меня хотите увезти? — Это не я, это Лис… Погодите, вы откуда знаете? — Нуууу, как вам сказать. Шпионская сеть, всё такое. — Кристина Робертовна. И всё же? — Тут на плитках горячо. Я пойду домой, вы не возражаете? Не увозите меня, пожалуйста, в ближайшие три месяца, я хочу съездить на море. Обещаете? — А куда я денусь… — Так куда вы меня собирались увезти? Шахимат мнётся и в конце концов говорит, что месяца через три попробует мне рассказать. Я не против: терпение — не самая моя сильная черта, но деваться, как было справедливо замечено, и правда некуда. 6. — «Она слишком необычная, словно не из этого времени»,— копируя голос Шахимата, чуть высокий, но с необычными модуляциями, сказал Пётр Юлин.— Вот так вот. И добавил: «И она рано или поздно догадается». Потом они молчали долго. Я думал, ушли. Но они просто сидели и, кажется, смотрели в одну точку. Тот, второй, сказал: «Тогда, может, увезти её?» — а вот что ответил Принцесса, я уже не понял. Что-то короткое и отрывистое, но задумчивым голосом. Мне кажется, я должен был вам это рассказать. Пётр внимательно рассматривал пустую тарелку. Я спохватилась и достала эклеров. — Эти ещё вкуснее,— проворчал мальчик.— Что же вы раньше о них не сказали. Кстати, вы знаете латинский? — Немного,— кивнула я. — Может, вам воспроизвести диалог на латыни? — Я тебе и так верю,— я вздохнула. Вопросов всегда больше, чем ответов. Почему так всё? Кто такой этот Шахимат? Я всё меньше верю в его истории. Что же мне теперь делать? Я решила тоже поесть пирожных. Пётр один явно не справится. 7. Даша прибегает ко мне без предварительного звонка, я немного удивляюсь, но она влетает, чем-то ужасно возбуждённая, и, на ходу теряя босоножки, садится на диван и говорит: — Мы придумали, где вас спрятать. У родителей есть дача, там есть всё, даже интернет, а вам же сейчас всё равно, из дома работать или нет? Правда? Я уже с родителями поговорила, они согласны, даже рады. — Дашенька. — Только не отказывайтесь! — Она смотрит на меня умоляюще. — Дашенька. А почему ты решила, что меня надо куда-то прятать? Девочка внимательно смотрит на свои загорелые ноги и смущённо говорит: — Мне Юлька сказал. — Что именно тебе Пётр сказал? — Ну… Только не ругайтесь. Он вообще всё рассказал. Что вы в опасности. Шахимат строит козни. Я знаю, кто был вторым, я ему так и сказала! Это Зомбий Петрович, честное слово, они всегда парой ходят, как два сапога! Они хотят вас куда-то утащить. — Дашенька, помнишь, я говорила тебе: пробуй ставить себя на место других людей. Даша кивает как-то вопросительно. — Вот ты на моём месте. Ты узнаёшь, что тебя хотят похитить. Будущий похититель особенно этого и не скрывает, ухаживает за тобой, внимателен к тебе чрезмерно. У него дома какой-то непонятный шкаф и исчезающая блондинка с волосами до… Ну в общем, по пояс. Я узнаю, что Шахимат — его настоящее имя. Или одно из имён. Он знает старинный португальский язык, пятивековой давности. Он умеет возникать всюду, где я нахожусь, в любое время дня и ночи. И самое главное: он сумел уговорить Самую Упрямую на свете Старушку, живущую напротив, сдать ему квартиру, да ещё так, чтобы она уехала восвояси на неопределённый срок. Девочка смотрит на меня расширившимися глазами. — Что бы ты чувствовала на моём месте? — Странно и страшно,— отвечает она,— но до ужаса любопытно. — Вот и мне до ужаса любопытно. Поэтому я пока не вижу серьёзной необходимости где-то прятаться. Но,— поспешно добавляю я, чтобы не расстраивать девочку,— я не отказываюсь от твоего предложения. Вполне вероятно, что в определённый момент мне потребуется укрытие. Даша довольно улыбается и непроизвольно тянется за конфетой; хлопает себя второй рукой по ладони и невинно смотрит на меня. — Я ничего не видела,— смеюсь я и сама разворачиваю ей конфету.— Кстати, а что это Юлька так с тобой разоткровенничался? Даша, загорелая, умудряется покраснеть до корней волос: — Я… В общем, я взяла ситуацию в свои руки. Напекла ему пирожков, и… Он предложил мне прогуляться вместе. Неслыханное дело. Мы гуляли, гуляли, даже немножко… в общем, мы обнимались, а когда мужчин приласкаешь, они становятся такие податливые, и все секреты рассказывают.