Падение – лишь точка зрения.

– Коснись моих грёз, екнувших в самый ненадёжный миг, – донёсся шёпот из самой глубины динамика телефона, служащего надзирателем и хранителем их общего секрета. – Колись, что сможешь посягнуть против своей воли. Трещало радио, шипение мурашками отдавалось по стенам, сливаясь в одну единую массу, которая, однако, вещала для одного спасительным крючком от всесторонних шумов и демонов в подкормках тонущего сознания. День подошёл к концу, но отсветы редких фар проезжающих машин вселяли в усталую голову, пропитую очередной порцией чего покрепче, что жизнь продолжается, хотя сиё просиживание на неудобном диване, что готов был в самый неожиданный момент пустить пружины, распоров старую футболку и за одно парочку органов, говорило об обратном. Плевок в сторону. Ещё один глоток разгорячённого, и Томас с булькающим звуком откидывается на спинку, создавая негаданный штурм из выкатившихся из ниоткуда бутылок. – Неужели не можешь и дня прожить без своего хрючева? – умеренное молчание, которое должно было бы быть оборвано ругательствами со стороны виновника, взирающего на бледную стену позади себя, но на том конце слышался лишь предательский треск. – Позволь заметить, что ты продержался лишь неделю без меня. – Закрой своё ебало, – пробурчало что-то надломленное, покрытое густой хрипотцой. Но Ларссон всегда узнавал этот голос, породившийся именно в такой манере и отсутвующем тембре. – Ты обещал мне... Голимый собственным чудовищным отчаянием, Томас лишь надрывно прошипел, глотая содержимое бутылки, пока та не опустела за пару минут его односторонней дискуссии. Послышался тихий скулёж, больше похожий на давно не смазанную дверь квартиры из прошлого, томящуюся уже который год в одиночестве и в хламе, что не удосужились вытащить, оставив ценные сокровища Мэтта гнить там. – Ты всегда был таким драматичным, – акцент этот, знакомо приторный, подправленный долей сарказма, вызывал лишь бушующий гнев. На том конце провода жили своим чередом. Посторонние голоса, мелькавшие в редкие моменты где-то на задворках напряжённой тишины, говорили о том, что там, в тысяче километрах, другая жизнь. Торд сидел в углу пропахшего табаком подвала, синющий, словно не спал несколько суток от утомительной, но такой необходимой для него работы. А может мы и недалеки от сути, ведь руки страдальца дрожали, смахивая пепел на холодный бетон, а улыбка, предназначеная более для высмеивающего и типичного «...старый, глупый Том...», меркла под полукруглыми складками под глазами. – Я получил редкую для себя возможность, ты же не согласился, хотя мог с чистой душой быть рядом со мной, роняя свои сопли, так уж и быть, на мой рабочий стол. Слова повисли в воздухе, густые и липкие, как смола. Каждое из них было крошечным гвоздём, вбиваемым в крышку гроба, в котором Томас добровольно согласился лежать. Он снова поднёс к губам бутылку, но она была пуста. Это осознание, столь же простое и унизительное, обнажило всю глубину его падения. Не было даже иллюзии утешения, только стеклянная пустота, отражающая его собственное искажённое лицо. – И что? – голос Томаса был плоским, выжженным дотла. В нём не осталось ни гнева, ни даже усталости. Лишь пепел. – Ты хочешь, чтобы я аплодировал? Встал на колени и благодарил за честь быть свидетелем твоего великого падения? Ты уже не идёшь по краю, чёртов коммуняка. Ты давно сорвался вниз и тащишь за собой всех, кто оказался достаточно глуп, чтобы протянуть тебе руку. На том конце мерно затянулись, и Томас мысленно увидел, как сигаретный дым клубится в синем свете мониторов, оседая на проводах и микросхемах – единственных верных спутниках Ларссона на сей момент. – Падение – это точка зрения, Иегова. С высоты полёта орла муравейник внизу кажется хаосом. Но для муравья это единственно возможный порядок вещей. Ты всегда предпочитал быть муравьём. Копошиться в своём уютном хаосе из пустых бутылок и тихих упрёков. «Иегова». Это старое, почти забытое, кольнуло больнее любого оскорбления. Оно было ключом к двери, которую Томас давно заколотил досками. За ней остались запах свежего кофе по утрам, смех, заглушавший треск радио, и тепло общей постели, где тишина была не врагом, а союзником. – Мой хаос никому не угрожает, – отрезал Риджуэлл. – А твой… твой муравейник простирается на тысячи километров. И он отравлен. Ты ломаешь не только себя. Ты ломаешь системы, судьбы. И ты называешь это полётом. В динамике послышался новый звук – не скулёж, а тихий, механический щелчок. Знакомый и леденящий душу. Звук подключения чего-то важного, ещё один этап очередной работы, на которую Ларссон потратил последние остатки сна, финального шага в ритуале, который Томас когда-то знал наизусть. – Именно полётом, – прошептал Торд, и в его голосе внезапно исчез сарказм, осталась лишь обжигающая, фанатичная вера. – И я хочу, чтобы ты посмотрел. Прямо сейчас. Открой глаза, Томас. Перестань пялиться на свою бледную стену. Взгляни на мою. Том издал звук, средний между кашлем и смехом, и швырнул пустую бутылку в стену. Стекло не разбилось, а лишь глухо стукнулось о штукатурку и покатилось под диван, присоединяясь к своему царству из таких же пустых, выпитых до дна. – У тебя там, в своём подвале, кроме табака и безумия, еще и зеркала повывешивались? Посмотри на себя, Торд. Ты – ходячий труп, который разговаривает с призраками в динамике. Он говорил, а в ушах стоял тот самый шёпот, «екнувший в ненадёжный миг». Он был как заноза в мозгу, как та самая пружина от дивана, что вот-вот рванёт и вольётся в плоть. – Ты хочешь тишины? – голос Торда стал шёлковым, ядовитым. – Ты её хочешь? Я могу устроить. – Я хочу, чтобы ты заткнулся! – закричал Томас, вскакивая. Мир поплыл, бутылки зазвенели похоронным маршем. – Я хочу, чтобы ты вернулся и... и... Он замолча, поняв, что произнёс вслух самое запретное. Вернуть. Не будущее, не искупление, а прошлое. Ту самую их общую тишину, которая была до всех этих идей, до этого блеска в глазах Торда, сменившегося лихорадочным огнём фанатика. Ларссон закурил новую сигарету, и Томас почти физически ощутил едкий дым у себя в лёгких. – Вернуться? Чтобы снова слушать, как ты медленно превращаешься в это месиво? Нет уж, старина. Ты боишься смотреть, к чему я иду, потому что боишься увидеть, что я направляюсь вперёд. А ты нет. Ты просто гниёшь, и твоя тишина – это тишина разложения. Слова жгли, как спирт на открытой ране. Риджуэлл схватился за голову, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, что могло бы стать щитом. Он видел их старую квартиру, ту самую, с не смазанной дверью. Видел Торда за чертежами, его глаза, полные не воодушевления, а... одержимости. Красивой, страшной, манящей. И он видел тот день, когда одержимость переступила черту. Когда Торд посмотрел на него не как на возлюбленного, а как на помеху. Как на лишний шум в своей гениальной симфонии разрушения. – Ты сломал нас, – прошептал парень, и голос его внезапно стал чистым, без хрипоты. – Не свои «грехи», а нас. И теперь ты хочешь, чтобы я снова стал зрителем в твоём личном театре абсурда? Чтобы смотрел, как ты себя уничтожаешь, и аплодировал? В динамике наступила тишина. Не та, комфортная, о которой он мечтал, а тяжёлая, звенящая, как натянутая струна. Слышно было только прерывистое дыхание Торда. – Я не уничтожаю себя, Томас, – наконец произнёс он, и в его голосе впервые за весь разговор промелькнула скрытая усталость, прошивающая до костей. – Я строю. Новый мир. Мир без этой пошлой, унылой реальности, что свела тебя в могилу. А ты... Ты просто боишься, что в моём новом мире для тебя не найдётся места. И он положил трубку. Тишина, которая обрушилась на Риджуэлла, была оглушительной. Она не была спасением. Она была приговором. Он сидел, окружённый околками своей новой могилы, и понимал, что Торд, как всегда, был прав в самой страшной своей правоте. Он боялся. Не за Торда, а за себя. За то, что его собственная тень в этом новом, строящемся мире и впрямь будет не нужна. А с пыльного пола, из динамика телефона, уже доносился новый шёпот, едва различимый, словно из-за границы двух реальностей: «...колись...».