Между вчера и сейчас

Всё содержание этой части — полнейшая авторская выдумка. Приятного прочтения:3 Часть 5. Категория «мы». Бланк для записей в студии YG Дела идут через жопу. Хён снова опаздывает (сегодня на час). В прошлый раз он явился в хламину и вырубился прямо в будке звукаря. А мне пришлось писать сэмплы всю ночь. Сегодня записываем его партии, без него нельзя даже начать. Ещё тексты висят, а у нас и так мало времени. Где его черти носят? Джиён задумчиво удержал ручку над листком. Его извечная привычка разгружать мозги, высвобождая мысли на бумагу, не оставляла его даже в студии. Звукарь нервничал в своей будке, мечтая поскорее уйти домой. Его присутствие спасала лишь верность компании и почасовая оплата. — Ну позвони ты ему еще раз, это уже какая-то херня!  — Думаешь, если он увидит десятый пропущенный, то передумает и возьмет? — Джи вяло попытался разрядить обстановку, — давай еще полчаса, и отпустим тебя, у тебя же семья. — Да нет, — немного смягчился Юн-щи, — если тебе удастся хотя бы дозвониться до него за это время, я дождусь. — Десятый контрольный…— прошипел Джи сквозь зубы, — и уже занес палец над верхним номером среди недавних звонков. Тут за дверью слышатся гулкие шаги и в помещение студии вихрем врывается Топ в рубашке навыпуск и темных очках, даром что на дворе поздний вечер.  — Прошу простить, коллеги, никак не мог раньше освободиться со съемок. — он вдохновенно врет и нейтрализует звукаря своей новой фирменной улыбкой. Её значение еще не до конца разгадано. — Полнейший аврал! «В башке у тебя аврал, сукин ты сын», мысленно заводится Джиён, но на поверхность выдаёт только колкое: — Вином на съемках угощали? Топ непонимающе хмурится и на секунду выпадает из образа. А потом замечает, что на его ослепительной рубашке красуется здоровенное винное пятно. Морщится.  — Я не об этом, идиот, а о том, как от тебя шмонит, — зло припечатывает Джи. — Я бы хотел побыстрее приступить к работе, — Топ затихает и сутулит плечи, пытаясь прикрыть пятно складками ткани. Со вздоха Юн-щи начинают запись. Сначала у Топа долго не идет голос, ведь от упражнений на разогрев он отказался. Рэп-партии пишут быстро, но в любом месте, требующем взять хотя бы одну ноту, он начинает безбожно фальшивить. Джиди шипит про себя, но не лезет. Он знает: вмешается, и сегодня они не запишут вообще ничего. Терпение обрывается, когда кусок, в котором требуется пропеть буквально два слова, приходится писать в седьмой раз. Джи четко штампует в интерком: — Хён, выйди из будки, пожалуйста. Тот выходит.  — Слушай, у нас сегодня много работы. Нам нужно записать твои партии хотя бы на половину треков. Не дописан ещё один текст. Музыку под большинство песен мы даже не начали сводить. Юн-щи сидит тут и крутит бегунок, вместо того, чтобы спать дома с семьей, — Джиди начинает и с каждым словом распаляется все больше. На последней фразе он срывается на крик: — А ты приходишь опять бухой, не готовый и делаешь вид, что все так, как должно быть! Тут звукарь выдвигает свое кресло и примиряюще встает между ними. — Ребят, я все понимаю, не первый день в деле. Нам надо собраться и дописать что сможем, хотя бы до конца часа. — Что сможем, бля… — цедит Джи сквозь зубы и отворачивается к стене, дистанцируясь от процесса. Потому что ещё один взгляд на Топа, и он лично разнесет студию. Схватив маркер, он принимается разрисовывать подошву своих кед, пока его партнер героически дописывает вокальные партии для одной чертовой песни. Его отвлекает от художеств лишь пластиковый треск снимаемых наушников. — На сегодня закончим, — спокойно говорит Юн-щи, мысленно уже разогревая ужин у себя на кухне, — сегодня мы больше ничего не выжмем. Джиён кивает. Все трое кланяются друг другу. Когда звукарь уходит, в студии становится непривычно тихо. Слышно даже как капает из кулера в углу. Сынхён шумно выдыхает и падает на глубокий кожаный диван, поглощающий его так, что колени становятся выше головы. Джиён наматывает круги по студии. Четко чеканит шаг, ступая от каблука. Внутри него всё бурлит. Мысль о том, что он один тянет альбом, не дает покоя. — Сынхён, что происходит? — его голос непривычно низкий и четкий. — А? О чем ты?  — Ты помнишь, как мы хотели вместе работать над музыкой. Мы написали половину песен для этого альбома ещё года два назад. Так почему сейчас ты буксуешь? — Джиён останавливается и пристально смотрит другу в глаза.  Тот отворачивается, словно отмахиваясь: — Так может быть, ключевое тут «два года назад»? Джиён чувствует легкий укол. Подходит ближе: — Хён, я… понимаю, что мы прошли через многое. Но я всегда больше всего хотел писать музыку именно с тобой. Сынхён прищуривается и встает.  — А я-то думал, с той девкой из клуба. Фраза звучит почти спокойно. Но ее хватает, чтобы в воздухе мгновенно повисли все те напряжение и обида, что копились между ними последние месяцы. Джиён рефлекторно выдает привычную защиту: — Я уже говорил тебе, что не гей. В глазах напротив сверкает что-то хищное. — Ах, не гей? — и взгляд этих глаз подпирает щуплого Джиёна прямо к стене.  — Да, и это первое что я тебе сказал тогда, после твоего ебаного поцелуя! — тот плотно стискивает зубы.  — А то, что ты сам совал мне в рот язык, как шлюха, пропустим? — Сынхён с издевкой протягивает каждое слово.  — Если родился убогим, так не тащи меня за собой! — Джиён делает шаг вперед, с вызовом упирает лицо почти вплотную. И этот шаг стирает все вокруг: студию, альбом, старую дружбу. Оставляя только страх в очередной раз быть разоблаченным до костей. Не продюсерами, не фанатами и не черт-знает-еще-кем. А самим предметом его тайной страсти. — Сам же бегал за мной всю старшую школу, хочешь меня до усрачки! Думаешь, я не замечал твои взгляды, ангелок ты наш! — Сынхён сжимает кулак.  Аргументы в голове Джиёна кончаются, остается лишь злость и досада. Ведь где-то внутри, слишком близко к поверхности, он понимает, что его хён прав. Ведь плоть пылает каждый раз, когда рядом оказывается это крепкое мужское тело. Сердце сбивается с ритма от одного только знакомого хриплого голоса. Разум плывет, утопая в картинах, достойных грязнейшего интернет-порно, где его старший коллега и друг детства извивается и стонет под ним, как вокзальная девка. И Джиён ненавидит себя за то, что его это заводит. Вот как сейчас…  — Разворачивайся, — Джиён слышит свой голос словно издалека.  — Чего?  — Хотел почувствовать себя настоящим педиком? Ну давай! Снимай штаны и…  Сынхён резко бьет кулаком. Замах сильный, но он мажет и попадает в стену. Согнувшись от неожиданной боли, он оседает, и тут Джиён хватает его сзади, скручивает руки за спиной и с трудом валит прямо на пол. «И где научился?», только и успевает вспыхнуть у Сынхёна в мозгу. Их силы неравны, он уступил в этот раз лишь поддавшись неожиданности. Можно легко вывернуться, скинуть маленького бойца с себя и в этот раз вмазать по-настоящему. Но он не стал.  И тогда их лица сталкиваются в поцелуе. Поцелуе, похожем на укус или попытку задушить изнутри, прокусывающем губы и пробивающем до дрожи. Губы рвутся, кровь смешивается со слюной. «А этому где научился?..», отстраненно думает Сынхён. И тут он перестает сопротивляться и отвечает. Границ и приличий не остается. Все было высказано, выбито и выкручено. Их тела трутся друг об друга в диком исступлении страсти. Во рту появляется железный привкус. Джиён отрывается от поцелуя. Он ненавидит себя за то, что хочет Сынхёна именно так. Но повинуясь зову плоти жарко шепчет его прямо в самое ухо, а голос дрожит от возбуждения: — Ну же, перевернись. — Опять за свое, — ухмыляется Сынхён, и позволяет своему маленькому хубэ разорвать пару пуговиц на вороте рубашки. — Я хочу этого. Хочу выебать тебя, блять, — Джиён больше не выбирает слова.  — Ты будешь первым, кто войдёт туда, — Сынхён пытается острить, но его рот тут же зажимает чужая ладонь. — Завали ебало. И перевернись. И вот тогда происходит их настоящий первый раз. Грязный, потный, незапланированный. Болезненный, с разводами крови и чего похуже на смуглой коже. С разорванными по шву штанами. С солнцезащитными очками Диор, раздавленными под массой двух сплетенных тел. Секс, в котором перед каждым протяжным «да» звучит три молящих «нет». В котором вместо стонов на всю комнату раздаются непристойные шлепки и напряженное дыхание. Это не было актом единения и любви. То, что делали на полу глубокой ночью эти красивые молодые мужчины, скорее походило на маленькую оргию.  Смешно, но их первое настоящее признание в любви друг другу, самое простое «Я люблю тебя», прозвучало только сейчас, как кульминационный крик их сладкой, порочной, грязной вечности, сжатой в половину часа. Ещё долго после они успокаивают дыхание, привалившись спинами к стене и провалившись во времени. Наконец, Джиён подползает к Сынхёну, располагается между его ног. И затихает, защищаемый объятиями от всех невзгод на свете. — А ведь мы должны еще поработать над текстами… — бормочет он, уткнувшись в широкую грудь. — Квон Джиён, — шепчет Сынхён и целует того в макушку, — Я верю, что эта твоя черта сделает тебя великим. — Нас. Нас и наш альбом.  — У тебя в голове появилась категория «мы», неплохо, — ухмыляется Сынхён и чихает от того, что обесцвеченный волос попадает ему в нос.  Они тратят немалое время на оттирание пола, стен и друг друга от следов произошедшего. Из орудий чистоты у них только пачка влажных салфеток. Сынхён в подробностях рассказывает о своих ощущениях, и сразу получает смущенные тычки от краснеющего Джиёна. Темные очки, погибшие во время бури, со вздохом отправляются в контейнер.  Расправившись с уборкой, они признают, что студия окончательно утратила рабочую атмосферу.  — К тебе или ко мне? — Сынхён пропускает вдох в ожидании ответа. — К черту отсюда, — Джиён берет его за руку, чувствую окрыляющую легкость.  Они уходят и закрывают дверь студии на ключ. Если дочитал до конца, напиши отзыв, мне будет приятно:3