Между вчера и сейчас

П.С. Еще раз хочу напомнить, что все происходящее — полное АУ и авторская выдумка. *как известно, в корейском языке глаголы не склоняются по родам, поэтому перевод корейской песни вне контекста — дело интересное. Часть 8. WHO U? ‘Я хочу, чтоб ты вернулся ко мне. Я знаю, что это тяжело. Мне становится всё больнее. Я напуган, и я ненавижу это. В день, когда ты покинул меня, Я с позором отвернулся от тебя, прости’. Песня родилась не сразу. В первые недели после разрыва Джиён словно записался в марафонцы, бежал от самого себя, от воспоминаний, от собственного имени.  Тем поздним вечером, вернувшись из квартиры Сынхёна, он первым делом надел блестящий костюм, чешуйки которого отбрасывали тысячи крошечных бликов на стены. Его руки опутали изящные браслеты и кольца. Черный карандаш густо лег на веки: карнавальная маска, которую он цеплял каждый раз перед выходом в город. С тех самых пор его ночи стали до смешного схожи: звонок служебному водителю YG, усталое «подъедь ко мне», и поездка в центр, где неон был готов утопить его в объятиях. На бардачке черного Хёндая висело традиционное указание от менеджера: «НЕ ВОЗИТЬ ДЕТИШЕК НА ТУСОВКИ». Каждую ночь Джиён останавливал взгляд на этом клочке и усмехался уголками губ. Любой запрет перестает работать, если ты Джи Дрэгон.  Город принимал его как родного. Центральные улицы Сеула гудели, сияли, переливались, и в этом хаосе он чувствовал себя странно защищённым. Джиди обожали на вечеринках: известный, остроумный, богатый. Он тратил деньги так, словно они никогда не закончатся, и щедро угощал выпивкой всех новых приятелей. На него смотрели глазами, полными зависти и восторга, приглашали в самые невероятные авантюры и любили, словно бога. Но эта любовь была дешёвой, как одноразовая зажигалка. По дороге он обычно писал кому-то из новых друзей (зависело от того, чьё имя чаще мелькало у него в недавних сообщениях). «Ты где? Я еду». Ответ приходил мгновенно. «Друг! Я повсюду». И это становилось кодовой фразой: ночь обещала знатное веселье без чувства усталости и сжирающей совести. В клубе его всегда ждали объятия и фразы, сказанные слишком близко к уху: то ли чтобы перекричать музыку, то ли чтобы невзначай прикоснуться: — Ты сегодня особенно красивый, — кто-то, чьи зубы загораются в неоне, наклонился и оставил влажный поцелуй на его щеке. Или: — Идём к нам, кое-кто хочет познакомиться. Скоро Джиён перестал вытирать помаду и слюну с лица. Всё равно. Пространство вокруг тонуло в дымке: музыка, свет, смех. Как-то краем глаза он увидел, что знакомая девушка вскрывает яркую капсулу над его напитком. Изящные руки, красные когти и удовольствие в подарок. Внутри у него было что-то дрогнуло, но мысль пронеслась простая: «То, что нужно». Потом блаженное забытьё.  Раньше Джиён считал, что high означает «выше», но на деле шаг за шагом скатывался вниз. Его перестало заботить, где и с кем провести ночь. Он верил, что так может спрятаться — раствориться, как порошок в стакане. Но балансировал на грани. Стоит оступиться, и упадешь в самую бездну.  Каждое утро он возвращался домой, открывал блокнот и писал, писал, с трудом фокусируя взгляд. Все впечатления ночи ложились на бумагу без фильтров и цензуры. И только последние строчки становились покаянием:   ‘Возможно, проще будет умереть, Чем заслужить твоё прощение. Я попытаюсь тебе спеть, Но эта песня не дойдёт до твоего сердца. Я хочу, чтоб ты был счастлив, и этом нет ни капли лжи. Прости, что я так хочу вернуться’. Однажды Джиён попался, как последний идиот, после в сущности безобидной тасовки в Японии. Только травка, ничего серьезнее. О таком и говорить не стоит. Директор позвонил ему около девяти утра, Джиён едва успел захлопнуть исписанную страницу дневника после очередной дозы ночных возлияний.  — Ты влип, парень, — и без того высокий голос YG подрагивал, — прямо сейчас ты должен пойти и побрить все тело. Все части, которые можешь достать. Причину называть я не должен, надеюсь. Спина Джиёна покрылась липким ужасом. Он вмиг протрезвел, моментально подхватил: — Что по волосам на голове? — После обеда у тебя будет Тэён, волосы нужно обесцветить и перекрасить.  — Понял, — отчеканил Джиён. — В ближайшие две недели ты не показываешь носу из дома, максимум на студию. И ничего, ты слышишь, ничего не жрешь, кроме риса с водой. Если нам повезет, всё рассосется.  Им не повезло. Никакие ухищрения не помогли, полицейский анализ подтвердил факт употребления. Не смотря на отчаянные попытки скрыть, через несколько месяцев скандал просочился в прессу. И воздух зазвенел от заголовков и статей. «Падший ангел», «лидер, который не справился». Одним словом, «наркоман». Сухие строчки газетных отчетов описывали происходящее кратким «певец пока воздерживается от комментариев». Но певец вовсе ни от чего не воздерживался. В спертом воздухе своей квартиры, задраив каждую щель, закрыв шторы, избегая окон, Джиён сходил с ума от осознания безвозвратности совершенных ошибок. Он бил посуду, кричал и плакал на пару с мамой, которая была у него немногим позже звонка директора.  Решиться на сообщение Сынхёну было непросто. Несколько раз Джиён открывал чат, набирал слова, стирал, и так по кругу. Всё звучало неправильно: слишком холодно, слишком громко, слишком поздно. Как в одном коротком СМС объяснить человеку, которого ты сам оттолкнул, что ты не можешь дышать?  В итоге просто написал правду: «Чел, я в жопе. Прости. Не знаю, зачем пишу». Ответ пришёл через пару часов: «Я знаю. Хорошо, что написал». Несколько коротких сообщений превратились в разговор, и Джиён впервые за долгие месяцы не чувствовал себя провалившимся в бездну. Той ночью новые строчки появились в его дневнике: ‘Я прошу, только раз, Позволь мне взглянуть на тебя. Я готов потерять всё, что имею. Явись ко мне во сне, чтобы мы снова могли любить Как раньше’. В 2012 году Бигбэнг вернулись на сцену настолько громко, что эхо прокатилось по всей Азии. Один за другим покорялись рекорды. Люди занимали очередь задолго до релиза, чтобы первыми купить альбом. Мерч сметали с полок так быстро, будто он был сделан из волос с макушек мемберов, ни меньше. И в центре этого безумия стоял Джи Дрэгон. На сцене он продолжал отдавать всего себя, но за кулисами его глаза оставались мутными, от недосыпа, таблеток и чего-то еще.  Однажды менеджер застал его одного в гримёрке, уже ночью, когда все разъехались после концерта. Вошёл, чтобы выключить свет. Сначала было вежливое: — Ты в порядке? Джиён не ответил. Тогда последовало основное: — Ты должен отдохнуть… Ты понимаешь ведь, что на тебе сейчас всё держится? Джиён не поднимая головы чертил маркером линии в блокноте: — На мне всегда всё держалось. Но если я упаду, пусть рушится и всё остальное. Он сказал это так тихо и твердо, что у менеджера внутри все похолодело. Через неделю по горячему настоянию YG Джиён уже сидел у модного сеульского психоаналитика. Рассказывал истории: врал вдохновенно, как маме, когда прогуливал школу. Много шутил и улыбался. Врач выписал препарат, несовместимый с алкоголем. Джиён усмехнулся про себя: «Повезло. Не надо выбирать». Фотографии с вечеринок Джиди быстро расползались по сети, то и дело всплывали слухи о его романах. В воздухе пахло поджареным селебрити, и на запах слеталось ещё больше фанатов. Джиён ненавидел это. Бесился от того, что обсуждают все вокруг него, кроме его музыки. За годы в индустрии он выучил прописную истину: чем громче кричат днем, тем тише пустота, что ждёт вечером. Огромные плакаты с лицами Бигбэнг висели на каждой станции сеульского метро. Джиён давно не спускался в подземку. Но однажды все же сделал это нарочно: подошел к рекламе и оторвал кусок со своим собственным надменным, отфотошопленным до блеска лицом. Он принёс трофей домой и вклеил в дневник. Подписал под ним: «WHO U?». А потом пририсовал себе закрученные клоунские усы и с наслаждением захлопнул блокнот.  Джиён писал музыку каждый день, в дыму сигарет и чаду протеста. И чем больше писал, тем меньше понимал, пишет ли он о себе или сооружает из песен щит, которым готов закрыться от мира. Лишь одно было правдой: ‘Теперь это конец Я не верю ни твоим словам, ни твоему сердцу. Но я не могу отпустить тебя, Потому что ты не знаешь, Но я точно такой же, как и ты. Теперь уже нет той любви. Никто этого не знает Но мы всегда знали.’ Как-то вечером Ёнбэ пригласил Джиёна в «свое местечко», небольшой ресторанчик, где запах жареного мяса смешивался с ароматом чеснока и свежих трав. Скромный уют и налет традиционной кухни создавали редкую возможность остаться вдвоём, без камер и стаффа. Почти как дома на кухне в шестнадцать лет.  Обсудив несколько рабочих тем и зажарив на гриле не меньше килограмма мяса, они могли теперь вдоволь наговориться о своем, как в старые добрые. Но беседа странным образом не клеилась. Ёнбэ сидел чуть наклонившись, руки опирались на стол, пальцы играли с краем салфетки. Он выглядел странно мечтательным и отстранённым, что для него, обычно собранного и вежливо вовлечённого в беседу, было нетипично. Джиён долго наблюдал за другом, проверяя границы открытости, пока не сказал: — Я думаю, это правильный выбор. Ёнбэ глубоко вздохнул, словно признался сам себе: — Она не даёт ответа. Ни да, ни нет. Мучает меня. Джиён прищурился и слегка улыбнулся уголками губ: — Будь настойчивее. Он смотрел на влюблённого друга с противоречивым чувством: с одной стороны, радость и гордость, а с другой — едва уловимая зависть. Тэян нашёл то, что он сам давно потерял и, может быть, уже не надеялся обрести. Будь настойчивее. Эта фраза осталась висеть в воздухе, будто Джиён говорил её не только ему, но и себе. После ужина, повинуясь благотворному влиянию Ёнбэ, он решил никуда не идти и остался дома. В квартире было темно и тихо, только на кухне слишком ровно гудела неоновая подсветка. Такая непривычная ночь. Он сел за стол, готовый работать над текстами сольника. Компьютер остался выключенным. Джиён писал по старинке: в блокноте, поглаживая каждое слово ручкой. Есть только он, чернила и тусклый круг света от лампы, за пределами которого густая тьма. Спустя часы работы, его глаза защипало от усталости. Внезапно накатило запоздавшее со вчера чувство похмелья. И тогда он заметил: буквы начали плыть. Сначала едва заметно, потом сильнее. Они дрожали и смещались, словно кто-то шевелил ими изнутри страницы. Надо почаще поморгать, тогда пройдет. Но чернила будто дышали: страница надувалась воздухом и шла пузырями, а потом ее всасывало куда-то в стол. Издалека послышался тихий шёпот: — Ты устал, Джиён. Пусти нас. Он резко вскинул голову. Пустота. Снова взглянул в блокнот. Строчки плыли, соединяясь в новые слова, которые он не писал. Он силился прочитать их, интуитивно ощущая, что спасется, только разгадав смысл. Второй голос прорезался сквозь нарастающий шум в голове: — Открой дверь. Пауза. — Или хочешь, чтобы мы вошли сами? Джиён замер, холод пробежал по спине. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Он закрыл глаза, пытался вздохнуть, но воздух стал тяжелым, как бетон. «Проснись, проснись» —повторял он себе, но буквы уже танцевали вокруг него, а голоса спорили между собой, пугая громким шепотом. И внезапно — резкий толчок. Джиён подкинул голову, смачно глотнул воздуха. Как утопающий, которого вытащили на берег и изо всех сил огрели по хребту. Перед ним лежал блокнот, лампа привычно освещала страницы. Затекшие конечности возвращали к реальности. Так случился его первый настоящий кошмар. Не те детские сны про чудище в лабиринте или падение с лестницы. «Онейрос», как прочтет он позже в Википедии. Сколько их ещё будет?.. Но на этот раз все кончилось. Джиён медленно, слегка пошатнувшись поднялся, включил свет по всей квартире и громкую музыку. Из-за тремора попасть в кнопки никогда не удавалось с первого раз. Он подошёл к двери и постоял несколько секунд, слушая тишину за порогом. А затем открыл и вновь закрыл замок, будто выпустив наружу кого-то невидимого.