Между вчера и сейчас

Хочу поблагодарить всех за добрые слова в отзывах, мне правда приятно их читать:3 Не стесняйтесь оставлять свои мнения и об этой части — это ужасно вдохновляет на работу и не дает свалиться в яму демотивации. Часть 9. Стеклянный человек. Дневник Сынхена Я парю — и в этом похож на осенние листья. Я стеклянный человек, но все вокруг смотрят только насквозь, а не внутрь. Я сломан, как сухая ветка на дереве, и уже готов упасть на землю. Я одинок — но этим в мире никого не удивить.  С чего бы начать? Наверное, с того, на чем все и закончится. Сынхён понял, что с ним что-то не так, задолго до того, как смог назвать это. Он всегда ощущал в себе изъян — будто бы тонкий кусочек стекла застрял где-то глубоко внутри. Когда он смеялся, плакал или злился, осколок тихонько саднил. Когда пытался быть нормальным — ворочался под ребрами, напоминая о себе. Сначала Сынхён думал, что это просто неуверенность, перфекционизм или наследие тяжелого детства. Но потом понял — это другое. Со временем он стал ненавидеть себя за слабость. Попытки заесть скребущуюся изнутри тревогу привели лишь к бесконтрольному набору веса. Школьные годы обернулись адом на земле. Он связался с компанией трудных подростков, и в восьмом классе его впервые отчислили (позорное клеймо в личном деле, мама тихо глотает слезы возле учительской).  Ненависть все копилась где-то у него внутри, не находя выхода — и тогда в его жизни появилась музыка. Он несколько месяцев прожил, не снимая наушников, а потом начал писать сам. Писал в любую свободную минуту: когда было больно, когда не знал, куда девать мысли и душу, когда казалось, что больше нет сил терпеть. Музыка как по волшебству всасывала в себя его тревоги, и он мог — с усилием, но все же мог — жить.  А еще… Сложно назвать точный момент, когда Сынхён понял, что ему нравятся парни. Совсем не все, нет. Только те, в которых было что-то сладкое и терпкое, как абрикос: гладкие щеки, щенячьи глаза и мягкие лепестки губ. Он долго убеждал себя в том, что тянется к женственным чертам, а это значит, что все в порядке. Он даже пытался встречаться с девушкой — отвязной штучкой из клуба, в котором начал выступать. Ей было около двадцати, а сам Сынхён еще числился в школе, и все это здорово щекотало его самолюбие. Вокруг нее постоянно крутились парни, но запал в душу почему-то темный миндаль сынхёновых глаз. Она любила его дразнить: могла ущипнуть за живот или с притворной серьёзностью пересчитать зрителей, которые не ушли из клуба до конца выступления Темпо (такой псевдоним он тогда взял себе — будто бы что-то про ритм жизни, но на самом деле в честь любимой шоколадки).  Она распаляла его, вынуждала день ото дня доказывать всему миру, что он чего-то да стоит. Их отношения казались Сынхёну гонкой гораздо больше, чем романтической связью, но именно они подтолкнули его на отчаянный шаг.  В крошечной комнатке, обклеенной пенопластом и гордо именуемой «студией», он записал свой первый трек на диск и привез его в незнакомый двор на противоположный конец Сеула — слишком респектабельное местечко для его прикида. Около часа он переминался с ноги на ногу у забора, когда наконец услышал знакомое: — Привет, хён! Сто лет не виделись, с самого моего переезда. Сынхён поднимает взгляд — и сразу узнает стоящую перед ним фигурку, его бывшего соседа и младшего друга Квон Джиёна, хотя тот вытянулся и выглядит взрослее. Он одет в духе последней уличной моды, но вещи сидят на нем слишком аккуратно, будто парнишка втихую стащил их из шкафа старшего брата. Темные пряди челки падают в глаза, и тот машинально откидывает их коротким движением головы. Два блестящих глаза с любопытством смотрят из-под тонких стекол очков. Звонкий мальчишеский голос почти не сломался. Шутка ли, почти два года пролетело.  — Я очень удивился, когда ты написал. — Джиён-а… Здорова, бро. Они щедро обмениваются приветственным шлепком ладонями. В мыслях Сынхёна на долю секунды вспыхивает воспоминание о шершавой поверхности полусдутого баскетбольного мяча, которым они с соседом время от времени перекидывались после школы. — Я в общем-то, по делу. — По делу? — Джиён удивленно вскидывает брови. — Слышал, тебя взяли в компанию, — начинает Сынхён и осекается. Всю ночь он репетировал просьбу, но сейчас язык прилип к небу. — Ага, — Джиён с деланной небрежностью откидывает со лба челку, — уже несколько раз выступали, представляешь? — Да… круто, — кивает Сынхён, ощущая, как вспотели ладони. — Слушай… ты же помнишь, мы как-то рэповали вместе? — Конечно, — на губах Джиёна мелькает улыбка. — Ты еще вечно битбоксил в банку из-под колы. — Ну… да, — лицо Сынхёна моментально заливает краской, и он спешит вытащить из рюкзака коробочку с диском. — Я тут кое-что записал. Хотел попросить… если тебе не сложно… передай это вашему главному. Я тоже хочу попробоваться в агентство. — Это твой? — Джиён вертит диск в руках, пытаясь прочесть надпись на рукописной наклейке. — Мой, — коротко вздыхает Сынхён и с надеждой заглядывает в глаза другу детства. Идиотская идея. Абсурд. Кто вообще так делает — передаёт демку через знакомого школьника в надежде, что её услышит сам YG? Джиён бросает оценивающий взгляд на бывшего соседа: мешковатое худи, давно не стиранные шорты, кепка, из-под которой в хаосе торчат дреды. На лбу подростковые прыщи. Тело большое и неуклюжее. Сказать ему, что его развернут при первом же прослушивании? — Конечно, хён, передам, — только улыбается Джиён. Следующее воспоминание: коридор студии, кожаное кресло, в котором моментально потеет спина. Сынхён ожидает вердикта по первому прослушиванию. Он изо всех сил строит из себя крутого. Каждые десять минут, как по команде, выбегает курить на улицу, а все остальное время (которое тянется, как жвачка) то и дело начинает прищелкивать пальцами или битбоксить, сощурив глаза.  На самом деле, он жутко переживает, не сомкнув глаз накануне. И сидел бы один в этом чертовом кресле, съежившись и сжав ладони коленями, как преступник, ожидающий казнь. Но теперь не может — ведь его маленький хубэ Квон Джиён прибежал к нему в промежутке между уроками в школе и репетицией, чтобы поддержать.  За пару недель, прошедших с первого прослушивания Сынхёна, они вновь стали неожиданно близки. Сколько общих тем может оказаться у двух юных душ, горящих пламенем одного цвета! Вот и теперь они сидят втиснувшись в одно кресло, как пташки, и самозабвенно болтают о музыке, школе и вообще всякой чепухе. Сынхён не хочет показаться слабаком, особенно не этому парню, который смотрит на него снизу вверх и называет не иначе как старшим братом.  Мягкие розовые губы, вытягиваются в улыбку где-то возле его плеча: — Сонсэнним говорил, что ты понравился ему на первом прослушивании, — Джиён убирает прядку волос за ухо, случайно коснувшись локтем руки Сынхёна. — он даже сказал, что никогда не слышал такую скорость рэпа. В ответ Сынхён смущается настолько, что приходится вновь закрыть лицо рукой, изображая спонтанно нахлынувшее желание побитбоксить. Его взяли. На испытательный срок, с условиями и обещаниями, но взяли. Велели не появляться на студии в ближайшие четыре месяца, и подсогнать жирок за это время. Сунули бумажку с контактами учителя танцев. Она почти полетела в мусорку возле входа, вслед за бычком и оберткой от шоколадного батончика. Но в последний момент рука  Сынхёна остановилась. Где-то внутри себя, под завалами из обидных слов, вроде «недостоин», «бездарь», «не выйдет», он отыскал еще совсем нетвердое, но все же намерение. И поклялся себе, что сделает все для того, чтобы его музыку услышал весь мир. Проблему с весом он решил радикально: просто перестал есть. Часами пропадал на игровом поле во дворе и валился без сил каждый вечер. На танцевальных классах сгорал от стыда, сравнивая себя с гибким и ловким Джиёном. Но верил, что только перешагнув через это, сможет достучаться до людских сердец и наконец рассказать о том, что он чувствовал все долгие годы своего несчастливого детства. Сынхён не смог бы с уверенностью сказать, когда впервые увидел нечто большее в своем вновь обретенном друге, Квон Джиёне. Но ещё до дебюта он перестал отрицать те удары током, которые ощущал, когда слышал звонкий смех своего будущего лидера. В такие моменты хотелось смешить его ещё и ещё — неважно, насколько глупым и неловким придется показаться.  Когда их руки случайно соприкасались во время обеда за общим столом или в жару танцевальной тренировки, Сынхён жмурил глаза, ощущая колкий удар где-то в районе солнечного сплетения. Бросая оценивающие взгляды на предмет своего тайного вожделения, он твердил в своей голове: «ты ошибаешься, ты просто восхищаешься им, как лидером». Но восхищение не болит и уж тем более не вызывает тошноту. Что же такого было в этом Джиёне? В конце концов, тот был просто мальчишкой. Веселым — с блеском искреннего восторга в глазах. Таким дисциплинированным, талантливым, смышленым, каким, казалось, никто кроме него быть не мог. До невозможности хрупким, хотя сам никогда бы этого не признал.  И хотя к окружающим Джиён был не менее требователен, чем к себе самому, за каждым его словом Сынхёну все равно чудилась неизбывная нежность, даже во время самой ожесточенной перепалки. И эта нежность тихонько проникала в каждую его пору, медленно убивая, как яд с запахом абрикосовой косточки. Через несколько месяцев они, кучка стажеров, переехали в общежитие. Важный этап перед последним отбором в группу. Квартира была тесной: маленькая общая кухонька, комнаты настолько крошечные, что Сынхён мог дотронуться до потолка рукой, встав в полный рост, и общая ванная комната с непроходящей плесенью по углам. Но молодость все прощает, поэтому будущим членам команды мечты эта шаткая хибарка казалось всего лишь перевалочным пунктом на пути в рай. Они быстро завалили свои комнаты новой одеждой, купленной на первые гонорары, и разным барахлом, которое притащили из родительских домов, и были вполне довольны сложившимся диким уютом.  Сынхён с Джиёном первое время виделись в основном на репетициях и классах, по вечерам же они просто без сил засыпали в своих комнатах прямо поверх наваленных горой новых шмоток. Вечерами Джиён возвращался с тренировок позже всех, хотя и без того во всем был лучшим — такова была его собственная недосягаемая планка. А ночами Сынхён тосковал по нему сильнее, чем следовало бы даже самому близкому другу.  Вот и в ту ночь он долго не мог уснуть. Лежал в темноте на кровати и подбрасывал резиновый мячик прямо в потолок, подсвеченный лунным светом. Стояла жуткая жара, и мяч разрезал теплый воздух, возвращаясь обратно в руку. Сынхён так увлекся процессом, что не сразу заметил стук в дверь. — Эй, Хён, ты не спишь? Как лунное видение — босиком и в растянутой майке, Джиён протискивается в проем. — Я принёс пару текстов, хотел обсудить с тобой.  Сынхён подскакивает на кровати и в течении запредельно долгой секунды пытается сообразить, как следовало бы отреагировать тому персонажу, которым он являлся для Джиёна: старшему брату или другу-раздолбаю. — Да, бро — наконец хрипло отвечает он, подвинувшись на кровати.  Они долго читают тексты, Сынхён вроде бы постоянно шутит, но почти не понимает сказанного. Не догадавшись или не желая включать ночник, он смотрит на лист бумаги, подсвеченный луной, но видит только длинные ресницы, и подвижные губы, отчаянно близко, но невозможно далеко.  Но странно не это. А то, что ночник не включил и Джиён. И с каждой секундой, с каждым разложенным на молекулы мгновением, какой-то внутренней, выжженной на подкорке интуицией, Сынхён начинает понимать — он тоже играет в эту игру. И оттого сердце ноет еще отчаянней и слаще. Джиён говорит всё тише, паузы между предложений становятся длиннее, как и зевки. Сынхён и сам слышит только обрывки фраз — про школу, про усталость и про музыку. — Знаешь, Хён… ты странный, — бормочет Джиён, уже окончательно закрыв глаза. — Но я тоже странный. Он издает тихий жалобный звук, будто вздыхает слишком глубоко — и засыпает, полусидя в кровати. На его щеках дрожит лунный свет, а губы чуть приоткрыты, как будто он хочет ещё что-то сказать, но забыл, что именно. Сынхён долго не решается пошевелиться. Потом осторожно забирает из рук друга листы бумаги, которые тот сжимает, как самое драгоценное сокровище, укрывает его тонким одеялом. Он не должен смотреть. Не должен замечать, как ровно поднимается грудь, под растянутой майкой, как мягко подрагивают уголки губ и дыхание перебирает свежеподстриженную челку. Надо отвернуться, лечь на спину и думать о завтрашнем дне, о дебюте, о репетициях, о чём угодно. Он не должен смотреть, но смотрит. И чем дольше смотрит, тем сильнее чувствует эту сосущую боль под рёбрами. Боль от того, что в десяти сантиметрах от него лежит всё, чего он желает в этой жизни. Голова Джиёна соскользывает вбок, и теперь его макушка почти касается плеча Сынхёна. Ещё чуть-чуть — и можно просто протянуть руку, положить ладонь на эти мягкие волосы, как делают старшие братья. Но Сынхён все лежит, не смея сделать лишнего движения, пока за окном не занимается рассвет. Тогда, уже на краю сна, он впервые понял: это не просто влечение. Это что-то вроде судьбы. Той самой, от которой не уйдёшь, даже если всю жизнь будешь притворяться, что не рассмотрел ее черт тогда, в лице спящего рядом подростка.  Сынхён проснулся поздно — он как обычно проспал. Воздух уже успел нагреться полуденным светом, сменившим ночное серебро луны. Сперва он не понял, что именно его тревожит, как всегда бывает в первые секунды после пробуждения.  Он сел на кровати, провел рукой по лицу, и что-то внутри него гулко обвалилось — вчера здесь был Джиён.  Сквозняк шевельнул занавеску, и Сынхён заметил, что дверь, несколько часов назад впустившая его таинственного ночного гостя, теперь приоткрыта.  Ушел на тренировку. А может, просто ушел. Как будто этой ночью между ними действительно случилось что-то непоправимое, хотя на самом деле не случилось ничего. Ни прикосновения, ни лишнего слова. Сынхён встал, прошёлся босиком по скрипучему полу, прислушался. Из-за порога доносились обычные звуки  позднего утра: перекрикивание ребят, звон посуды, громкая музыка. Он слегка подтолкнул дверь — так, чтобы она не хлопнула, ведь это может выдать теперь уже их общую тайну. И в комнате снова стала тихо, как будто вчерашняя ночь была просто сном.