Вспышка

      Три таблетки активированного угля, прополощенный чистящей жидкостью рот, парацетамол, и, возможно, усилие Брукса не будет напрасным. Саймон покинул стоянку раздраженным, около пары минут на сборы спустя, после разговора с незнакомцем, нервным движением отмахнувшись от руки бывшего работника магазина, когда тот попытался коснуться его плеча. Они неуклюже рыкнули друг-другу напоследок, что-то достаточно неловкое, чтобы разойтись на нейтральной ноте. После, Саймон развернулся, и скрылся от света костров в тумане. Это чувство неуверенности и недовольства, в частности самим собой, налипло на путника вместе со влажностью в воздухе, и он был бы только рад от него избавиться, ступив на лесостепь, которая начала вырисовываться на бледном горизонте. С некоторым усилием он переступал с одной ноги на другую, по сухим остаткам травы, иногда обходя деревья, которых становилось все больше, хотя этого он даже не заметил. В голове путника, уже какое-то время, крутились только ругательства, и отвлекаться ни на что другое он не мог.       "—Кто меня за язык тянул? Совершенно чужой мне человек, что я себе думаю? Он, конечно, спас мне жизнь, но это же не вопрос чести..."—внутренний монолог прервал глухой удар головы в ковбойской шляпе, о молодое, но достаточно крепкое, чтобы заставить путника отойти на пару шагов назад после удара и отчаянно вскрикнуть, дерево. Шляпа съехала с волнистой, черной шевелюры. Лоб не торопился приходить в себя от удара. И рюкзак какой-то тяжелый... И нога до сих пор болит...       "—И гребаная влажность... Как будто опять в воде..."—в голове снова всплыла дурацкая улыбка Брукса. Саймон сбросил шляпу на землю, скинул рюкзак, и начал бить несчастное дерево единственной здоровой ногой. Бил яростно, вкладывая в действие столько ненависти, сколько в него помещалось. Таким идиотом он не чувствовал себя уже давно. Еще больше ситуацию ухудшало то, что единственным способом противиться этому чувству, было что-то настолько примитивное, как удары по дереву, сопровождаемые гневным рычанием.       —Придурок!—крикнул он сам себе, когда его силы иссякли, стукнув по стволу рукой. Переведя дух, он снова надел шляпу, достал из сумки сигару, и оперившись о свою жертву, нервно закурил. Привычка оказалась потушена несколько секунд спустя, все о то же дерево, рюкзак поднят, и он снова двинулся в путь. Сделав буквально пару шагов, Саймон снова взвыл:       —Да сколько можно звенеть как сраный ключник?!—под громкое "тьфу!" он раскрыл сумку, и засунул в нее камеру из рюкзака, придавливая злосчастную собачку прежде, чем решит снова побить дерево, на сей раз своей головой.       Его попутчиком стал нежданный, теплый ветер. Иногда Саймон спрашивал себя, могла ли его температура подняться так сильно, что его тело просто перестало ощущать хлыст влажного и холодного, ноябрьского потока, но ответ был отрицательным. Погодные условия действительно сменились. Путник счел это за приятное, редкое явление, и согласился не обдумывать происходящее ни секунды дольше. Он давно привык к тому, что леса живут своей жизнью. Они не были особо болтливы, что давало мыслям Саймона разгуляться как следует. В каком бы из них, он ни оказался, они чудесно проводили время. Оба часто терялись в своих раздумьях, бубня друг другу о чем-то своем, редко вслушиваясь в суть сказанного собеседником. Они были друг другу совершенно чужими, и пусть общего языка не находили, сживались достаточно неплохо. Саймон с удовольствием проявлял толику уважения, ступая на моховидный ковер, спустившись с очередного холма или выбежав из долины. С того момента, как первая тень от ветки падала на его шляпу, он переставал играть по своим правилам, погружаясь в это рябое царство консервативных декретов, говорящихся в полуголос. С того самого момента, все их разговоры и взаимодействия, происходили про себя. А шаткий мир, между путником и чащей обычно не нарушался– некому было. Мелкие животные ворошили листья на земле, и заставляли вздрагивать от неожиданности кусты. С крупными Саймон не особо виделся, если не упоминать несколько семейств кабанов, того самого лося, и стаю волков, встречи с которой он удачно избежал. Лишь один из его походов превратился в квест по отпугиванию медведя, тогда это стало опасно.       Но даже в такие моменты, лесу было, в общем-то плевать. Он самостоятельно наполнял воздух влажной прохладой и запахом гниющих листьев. Он в одиночку заботился о грибах, большинство из которых Саймон даже не заметит. Заодно с серебряными лунами, облачал мир в шелковую темноту, и вместе со своими паразитами-обитателями грелся под редкими, солнечными лучами. Одним из его повседневных занятий, стали постоянные ссоры с ветром, где-то с начала октября. Тот носился туда-сюда, заставляя кроны возмущенно шептаться, осыпая землю проклятиями в виде сухих листьев и перезрелых плодов. Саймону в лесу нравилось, он не требовал от путника ничего. В этом мире он всегда был лишь постояльцем, чьи следы заметет пыль, сразу после его ухода, а трава, на которую он наступал, снова с легкостью распрямится. Их обоих, кажется, такие отношения устраивали. Ни одна из сосновых иголок, на которую он когда-либо наступал, не заставляла его начать распинаться о чем-то, защищая забытые миром идеи. Ни один камень не пытался отобрать у него что-либо, чтобы заставить путника вспылить. Лес никогда не жаловался на дым, ни от костров, ни от сигарет. Никогда не подгонял его, если тот сваливался в потуге усталости под ближайшим деревом. С удовольствием давал ему полюбоваться вновь, спустя такое долгое время, редкими звездами на синем небе, которое теперь не видело ни самолетов, ни света шумных городов.       Помимо честности к своему безразличию, Саймону в нем нравился его нигилизм. В своем походе, до сорвавшихся слов про Гранд Каньон, он не видел смысла, который двигал бы его вперед. Была лишь точка назначения и плетущиеся по земле ботинки. Отдать сестре фотографию "Свободы, озаряющей...", а все что дальше– как в тумане. Чтобы прогнать неприятные вопросы, щебечущие неуверенностью и зачаровывающие накопленной усталостью, он говорил себе, что когда это дело он сделает, то дальнейший путь его станет в миг яснее. Не может быть такого, чтобы за три недели похода не случилось ничего, что подсказало бы ему на какую из дорог ступить дальше. И когда это случится, по лесу, который он так хорошо знал, он обязательно будет скучать, ведь больше никогда он не сможет с ним встретиться.       Прогоняя в голове весь свой диалог с Бруксом, Саймон задумался о том, что сам он, тоже не был охотником. Однако, это не мешало ему различить следы копыт на земле. В основном, именно туда он и смотрел пока шел, и когда определенная последовательность начала вырисовываться по своеобразной тропинке, путник вынужден был остановиться. Животное не было особо большим, но это, черт возьми, явно были лосиные следы. В попытке отмахнуться от этой мысли, Саймон глухо засмеялся в костлявую лощину над головой, а она только затрещала остатками листьев в ответ.       "—Падла ты..."—подумалось ему после мысли о судьбе. Насколько бы не была велика доля комичности в этой ситуации, встречаться с животным путнику хотелось меньше всего. Он с опаской оглянулся по сторонам, но не увидел ничего необычного. Только в очередной раз убедился в том, что его еще преследует чувство вины. За что, он так и не понял. Предаваясь меланхоличному настроению, он продолжил свой путь, стараясь отойти от дорожки из следов как можно дальше, но не сбиваясь с курса.       "—В конце концов он взрослый человек. Салли, например, тоже взрослый человек. Поэтому и уходит... Может он просто справить меня хотел с самого начала."       Что-то неприятное кольнуло где-то в груди:       "—Он тоже... Зачем было лезть в воду тогда? Мудила с синдромом спасателя, себе бы помог..."—мысль прервалась, когда, переступая через крупных размеров камень, путник заметил на земле палку необычного вида. И ладно бы просто палку, это был осколок лосиного рога.       —Твою мать, а?—Саймон снова огляделся. К его удивлению, вся небольшая полянка, на которой он оказался, была исполосана следами. Словно животное искало что-то, скорее всего грибы. Не в состоянии разобрать направление, которое лось бы потенциально выбрал, после окончания трапезы, путник стал осторожно передвигаться вперед, не меняя курса. Несколько метров спустя, он заметил, что следы переходили ему дорогу. Тогда, он просто пошел в противоположную от следов сторону, как ему казалось, почти выходя обратно к поляне, возвращаясь в сторону болота наискось. А "казалось", потому что спустя двадцать минут пути, он снова начал замечать вмятины на сонной, осенней земле.       —Вот засранец...—ругнулся путник, разворачиваясь теперь полностью на восток, продолжая путь трусцой настолько резвой, насколько ему позволяла еще поднывающая конечность. Одна радость– сумка больше не раздражала неприятным звоном. Следы все еще появлялись периодически, то там, то тут, но никогда не имели четкого направления. Саймон уже смирился с тем, что они с животным нарезают круги, в опасной друг от друга дистанции, и иногда даже пытался развлечь себя мыслью, что его выследило целое стадо, за постоянные лосиные аллегории, и ждут возможности отомстить как следует, но следы не пропадали. Какое-то время спустя, неприятное чувство, словно он бежал по открытому полю, совсем беззащитный и к тому же с явной ответственностью за спиной в виде пожара, на которую он благополучно наплевал, стало его обволакивать. Только когда он остановился чтобы отдышаться, он понял, что лес, по которому он несся, успел перемениться, и что давно начало смеркаться.       Саймон наконец сверился с картой, чуть ли не в первый раз за весь поход. Несколько трудно было установить свое точное положение, но с географией ему повезло не иметь проблем. Проблема все же была, и заключалась она в том, что окружающий его пейзаж не был похож на то, на что должен был. Пусть вспышка и окрасила местность своими эффектами, но особо заметно их не было, помимо характерной, пустой степи, по которой он шел несколько километров ранее. Длинное шоссе, по которому он должен был завершить свой поход, найти он не мог, а окружающее его обилие травы и остатки листьев не особо торопились подсказывать дорогу. Сомнений насчет своего местонахождения, он все же не испытывал, потому продолжил идти, оборачиваясь теперь намного чаще. Не только чтобы найти что-то, по чему он сможет настроить ориентир, но и потому что это необоснованное чувство преследования снова вернулось к нему. Тишина леса, впервые за долгое время, начала его настораживать. Она нависла в небе оранжеватой, пыльной субстанцией, которая перекрывала свет от бледного солнца жидким облаком. Саймон передвигался по территории прогулочной зоны Хаук-Рока, надеясь выйти на 78е шоссе, большую часть которого вынесла Вспышка, но он это не совсем осознавал, т.к. не видел знаменитые последствия катастрофы в Вашингтоне. В столицу, после случившегося на болоте, он решил наведаться уже после закрытия своей главной цели.       Все на его пути, его словно подгоняло, не только чувство беспокойства, его физическое состояние или погодные условия, но и тот факт, что он потерял день приходя в чувство в чужой палатке, и потом еще два, уже в самом Хаук-Роке: изрядно утомившись от периодического скалолазания, он сваливался под каменными стенами без сил к середине вечера. Эти две ночи были сухими и полными неуверенности. По утрам путник еще какое-то время не мог прийти в себя, только панически озирался по сторонам, доставая из рюкзака одну из двух фляг с водой, и пытаясь покончить с поеданием консервы как можно быстрее. Животных и птиц, в лесу он больше не замечал, как и человеческих или лосиных следов, которые теперь беспокоили его больше всего. В отличие от пустынного Нью Мексико, в котором и до Вспышки, бездноватое окружение заполняло степи вокруг дорог, молчаливые, пре-океанские джунгли настораживали своим спокойствием. Этот лес был словно мертв. О том, как его напугает тишина в бетонных джунглях Н-Уай, он мог только догадываться. Находясь лишь в четырех километрах от въезда в город, он сможет выйти на асфальтную трассу, и рассмотреть расколотые строения вдалеке, хватаясь за камеру в открытой сумке.       Большое Яблоко пало. Оно валялось на пыльной земле уже какое-то время, и об этом было легко судить по потрескавшейся кожуре, и смешавшимся с грязью, вытекающим из многочисленных ранений соком. Покрытое ржавчиной и следами последствий падения, оно лишь просило о пощаде. Каждый шаг путника по опустевшим улицам, отзывался эхом от расколотых руин, осуждая за нарушенную тишину этого склепа. Крошащиеся куски крыш, закапывали гроб мегаполиса все глубже, с каждым дуновением ветра, скрывая под слоями пыли что-то, о чем путник не сможет даже вспомнить, обомлело озираясь на кошмар вокруг. Скелеты памятников, облезлые и потускневшие, провожали взглядом шаркающие ботинки, которым не было места на могиле старого мира, хотя бы из уважения. Путник чувствовал их взгляды на себе, тяжелые, обремененные неизвестной ему прежде скорбью. Что-то внутри него кричало "бежать, прочь из этого места", но крики ошеломленного разума каждый раз заглушались дуновениями ветра, который превратился в единственного хозяина этих костей. Он выбрасывал из остаток окон бумажки тоннами, словно фейерверки в сопровождение путнику, проносил мимо того иссохшие листья умирающих деревьев, подводя все ближе к пункту назначения, и заботливо скрывал от него картины, которые искаженный шоком разум Саймона не смог бы переварить.       Его присутствие, разумеется, не осталось незамеченным, но повергнутый в ужас, Саймон не смог почувствовать на себе пристальный взгляд, пары темных как смоль глаз.       Прогулка, превратилась в экскурсию по владениям самой Смерти, и ни разу рука путника не дрогнула чтобы потянуться за камерой в сумке. Снимать здесь было нечего и сама эта прогулка, была вовсе не каникулами, как он когда-то выразился. Он опустился в самую бездну, чтобы только на мгновение прикоснуться к тому, что он так долго игнорировал. Абсолютный крах навис над ним пустеющими небоскребами, и вел куда-то, к самому Дьяволу, дорожкой из расколотого асфальта. Это пробирало до костей и устрашало душу, которая прежде смела относиться к произошедшему так нейтрально.       Спустя, около, еще часа ходьбы, он вошел в круизный порт, из которого статую было видно достаточно хорошо. Саймон изумленно смотрел на перекошенные от ржавчины и остатков соли, огромные корабли, которые лежали тут и там, словно скелеты древних существ, пораженных страшной болезнью и погибших в мучительной агонии. Лежали они, как и подобало останкам, на сухой земле. Осознав, что океанской воды нет в округе, и не видно на те несколько миль вперед, что путник мог разглядеть, ему потребовалось остановиться, пытаясь побороть подступающую панику. Все, что его окружало, было больше него, и намного могущественнее. Он лишь маленький человек, перед неизвестной ему силой, которая могла и его обратить в ничто за одно мгновение. И помимо всего, он сейчас на чужой территории. Он гость в месте, которое стало дворцом нечеловеческой силе, что стерло с земли все, что еще не так давно характеризовало жизнь. Тогда Саймон понял, что задыхается. Кошмар сжал его грудную клетку, выдавливая из глаз остатки слез, которые не особо собирались покидать тело и заставляли путника жмуриться в агонии. Единственным свидетелем ему была Статуя свободы, все так же держащая факел надежде, которую путник думал, что потерял.       —Сэр, вы заблудились?—женский голос за спиной пронзил его словно электрический разряд, и на мгновение судороги прекратились, сменившись первобытным страхом, после резкого скачка сердца.       —Сэр, все хорошо?—Саймон заставил себя разогнуться и откашлять неровное дыхание, прежде чем попробовать обернуться. Он нервно бегал глазами по земле, не зная, что делать. Встретить человека он не ожидал, и почти не верил, что это действительно человек. Бледная конечность коснулась его плеча, оттягивая за собой, по шатким камням основания порта, чуть дальше от края. Путник вынужден был обернуться, и когда он это сделал, то все еще слезящимися глазами заметил низковатую девушку. В очках, черном платьице, лабораторном халате, и на паре каблуков, очень не к месту такому рельефу. Она ожидающе поправила черное каре, в надежде что он объяснится:       —Засмотрелся... На... Извините...—от стыда и все еще растерянный, он прикрыл лицо руками, стараясь прийти в себя и успокоить разум.       —Понимаю... Не везде так виден масштаб, да?—Саймон слабо кивнул пару раз, после чего протер глаза и протянул незнакомке руку:       —Вы меня простите... Саймон Никель.       —Фелиция. Все хорошо,—девушка приятно улыбнулась, пожимая его руку в ответ.       —Вы... Вы лаборант?—путник немного воодушевился, он уже давненько не встречал людей науки.       —Да. Изучаю здесь... Всякое... Думаю согласитесь, что здесь есть на что посмотреть.       —Это уж точно...       —А вы тут какими судьбами?       —Можно сказать, по семейным делам...       —Не из тех, кто любит смотреть на руины?       —Еще не успел войти во вкус,—девушка звонко засмеялась, делая пару шагов в сторону статуи, как следует ее рассматривая.       —Вы, исследователь, знаете что произошло?—продолжил путник, пытаясь поддержать беседу.       —О да... Мало кто мог бы похвастаться такими результатами,—заявила она победоносно, теряясь на несколько мгновений, взглядом, в фигуре монумента. Сухой ветер продолжал гулять по кладбищу, играясь с жидкими волосами девушки. Она, стоящая на краю обрыва из обломков порта, в своей юбке и каблуках, выглядела почти сюрреалистично на фоне вечно-серой пустоши. Халат, словно плащ какого-то героя, тоже развивался на ветру.       "—Такие люди, как она..."—подумалось Саймону, но завершить мысль, по какой-то причине, он не смог. Возможно потому, что все, связанное с надеждой, было еще сыро в его сознании.       —Можно, я сначала спрошу у вас кое-что, Саймон?       —Конечно,—он отвесил подобие реверанса, когда она обернулась на него.       —Какими вы находите людей в наше время?       —После...       —Да, после Вспышки,—путник подошел ближе на пару шагов, сохраняя некую дистанцию, но не желая стоять у девушки в слепой зоне, в итоге, встал рядом.       —Пожалуй, какими всегда были... Ну, разве что...—Фелиция вопрошающе моргнула, заставляя путника продолжить формировать мысль— Они как будто... Ну, некоторые... Знаете, стали чуть лучше понимать друг друга,—он почесал скулу одним только пальцем, стараясь всеми силами не прикрывать лицо.       —Ах, это! Горе объединяет, знаете ли...       —Точно...       —А мне вот, кажется, жалкое зрелище... Играют в "Ходячих мертвецов" без мертвецов. И ведь продолжают бесчинствовать, даже сейчас.       —Ну... Свобода окрыляет,—девушка удивленно вскинула брови, со слабой улыбкой заявлению— Разве это что-то новое?       —А вам, когда-нибудь, хотелось так..?       —Сделать какую-нибудь чушь? Пожалуй нет,—Саймон задумался на мгновение, как следует проверяя темные углы своей памяти— Определенно нет, но видал я всякое...       —Так вы сурикат?—Саймон рассмеялся:       —Так вы это называете? Пускай будет!       —Трудно придумать что-то более подходящее, для бегающего наблюдателя... Вы ведь не из поселения?       —Не, это не ко мне...—Саймон ухмыльнулся, начинало казаться, будто они могли найти общий язык с девушкой. Та хмыкнула в ответ, снова отходя и беспечно рассматривая горизонт. Со спины не было видно, но Саймон был готов поклясться, что она смотрела туда, где еще несколько месяцев назад бурлили волны соленой, ледяной воды.       —Знаете, вы интересный человек...—заключила она пару мгновений спустя, на что Саймон приложил руку к груди и склонил голову.       —Пожалуй, вам в этом, я уступаю,—усмехнулся он, снова оглядываясь на статую, теперь, когда его сердце не заходилось в припадке.       —Ну... В отличии от меня, вы отважились на отчаянный поступок, хоть и понятия не имеете, что творите,—ее плечи дрогнули пару раз от слабой иронии. Не видя этой реакции, Саймон, сочтет это за комплимент.       —Не думаю что сбежать от того, что я ценю, достойно уважения...       —Так охота на лосей– не ваш конек, да?—она тихо рассмеялась— Какая глупость...       —Простите?—Саймон попытался разглядеть выражение ее лица, подходя ближе.       —Да нет, ничего, вы правы. Какие, к черту, лоси...—она снова хихикнула и обернулась на путника, теперь не сводя с него взгляда.       —Ну... Можно, если это не расточительство,—помялся он.       —А это и не расточительство. Это еда и шкуры, это рукоятки для ножей и столовых приборов... Вы ведь не думаете, что кто-то стал бы убивать животное бесцельно?—она сделала несколько шагов вперед, и позволила себе поправить шляпу путника, подымая козырек на пару сантиметров, заставляя того молча смотреть на нее в недоумении, —Это жертва. Шаг, для достижения цели, опьяненного голодом человека. Эксперимент, ценою в мир. Эти люди охотятся, убивают, а после, утаскивают наживу куда-то далеко, где после ужина, навсегда исчезают из хроники нашей с вами реальности, пропадают вместе с голодом. Но в последний раз, они счастливы. Они возвращаются к тому, что так долго оплакивали. Голод утолен, а значит это не расточительство. Не для них, по крайней мере.       —Ерунда какая-то...—пробормотал путник, сконфуженно улыбаясь.       —Я же говорю, не понимаете...       —Как раз понимаю... Но не легче ли обзавестись хозяйством, раз ничего не мешает, в наших-то условиях, чем бегать за животными по лесу?       —Прелести охоты...—Фелиция развела руками.       —По-моему, мы не за то беремся...       —А по моему, вы все-таки зануда,—исследовательница, резким движением сняла с себя очки, складывая их в карман халата.       —Разве же зануда, пошел бы на "такой отчаянный поступок"?—Фелиция наигранно нагнулась, имитируя манерный смех, в ответ на надменный оскал путника:       —Не обязательно не быть занудой, чтобы вытворять ерунду и спорить с очевидным. Есть вещи, господин Саймон (и их достаточно), которые вы не понимаете.       —Не сомневаюсь...       —Так может перестанете делать вид, будто вам все сойдет с рук? Это ведь не так.       —Но ведь я, все же здесь?—для себя Саймон подметил, что ветер под-утих, но он был слишком занят расшифровкой этой конфронтации, чтобы обратить на это должное внимание.       —Да... Тем не менее здесь...—согласилась девушка, аккуратно почесав шею— А вам, все-таки, хотелось бы понять?—Саймон вопросительно склонил голову:       —Это было бы приятным бонусом,—согласился он, разведя руками,— Но, если прикажете станцевать для вас, то я вполне проживу и без этой, уверен, ценнейшей информации,—Фелиция слабо улыбнулась.       —...Впрочем, больше деталей вам лучше не знать, только запутаетесь,—тонкая, женская рука выхватила у него из поясной сумки, которую он так и не застегнул, старый фотоаппарат. Пока Саймон стоял в немом обомлении, девушка отошла на несколько шагов. Она деликатно приложила камеру к лицу, прикрыв левый глаз, и нажала на кнопку тонким пальцем, вызывая характерный щелчок и едва-заметную со спины вспышку. Фелиция увековечила, на медленно выезжающей пленке, фотографию все еще стоящей на месте, Статуи Свободы. Она вернулась к Саймону с той же улыбкой на лице, протягивая ему пленку:       —Вот. Скажите им, что хорошо отдохнули,—мужчина принял подношение, уверенно тряся его в руке, надеясь что та соизволит проявиться. Ничего из происходящего ему больше не было понятно, так что он молча смотрел на девушку, нахмурившись.       Несколько мгновений спустя, по воздуху прошелся громкий рокот. Он напоминал очень затянувшийся раскат грома без перепадов, или залп нескольких орудий смерти подряд. Путник оглянулся на небо, когда заметил, как вокруг головы статуи образовалось пыльное облако, ознаменовавшее появление огромной трещины. Несколько мгновений спустя, голова статуи слетела с плеч, и упала на грязную землю, которая содрогнулась в ответ неожиданному удару. Грохот отозвался во всех костях путника, силой вызывая чувство страха вновь, буквально заставляя бороться с желанием вытереть выступившие от неожиданности слезы. Шокированный Саймон, глухо смотрел на место происшествия, еще какое-то время. Из транса его вывел лишь невозмутимый стук каблуков позади:       —Фелиция! —отчаянно крикнул он, надломленным голосом, то ли беспокоясь за девушку, то ли пытаясь разделить с ней шок.       —Да? —брюнетка оглянулась через плечо, когда Саймон тяжелым бегом сократил дистанцию, разделяющую их:       —Вы видели... Фотография теперь...       —Вы хоть посмотрите на нее, —леди снова улыбнулась, лукаво вскинув брови. Саймон недоверчиво повиновался, и застыл, взглянув на пленку. На фотографии красовался Нью-Йорк, который он смог бы застать года два назад. Океан, туристические корабли, чайки в небе и людишки, снующие туда-сюда в далеке. Путник перевел взгляд, сухих от страха глаз, на обезглавленную статую. Он понял, что случилось, но проговорить, даже про себя, ничего не смог.       —Не хотите попробовать запечатлеть родную Алабаму? Горящую ночными огнями например... Ведь вы бы оказались там. В объятиях сестры, с отцом и матерью, напротив фонтана в скверике... Где все имеет смысл и ничего не важно.       —Нет-нет-нет... Я...—посмотреть на лицо девушки, он не решился. Он больше не чувствовал вообще ничего, медленно пятясь назад на дрожащих ногах, по кривым камням, спотыкаясь и сжимая фотографию все крепче. Сердце колотилось слишком быстро. Он либо умрет, либо побежит. И он бежал.       "—Я не вернусь к тебе, Сал."—единственная связная мысль, которая промчалась в его затуманенном адреналином и сущим ужасом разуме.       Теперь и он был проклят.