Тот самый сумасшедший роман

Свет пробивался сквозь шторы — тускло, лениво. Как будто и солнце не хотело вставать. Нари открыла глаза. Тело не слушалось. Каждый вдох — чужой. Каждое движение — будто через стекло. Она не сразу поняла, где находится. Ни запахов, ни привычных теней на стене. Только лёгкий шум улицы и чужое одеяло. Рейн. Он был где-то рядом — тихо. Не тревожил, не спрашивал. Просто был. Она перевернулась на бок — и почувствовала боль. Низ живота тянуло, будто кто-то медленно выдавливал воздух изнутри. Тело напоминало: ты ещё здесь, даже если душа ушла. Она закрыла глаза, пытаясь не плакать. Но слёзы сами нашли дорогу — по вискам, в подушку. “Минхо…” Имя всплыло само. Без разрешения. Как заноза под кожей. Как запах, который не выветрился. Она вспомнила, как он всегда вставал раньше неё. Как шумел на кухне, ругался на кофеварку. Как поднимал глаза, когда она появлялась в дверях, и говорил с усмешкой: — Опять босиком, зайка. Пол холодный. А она смеялась. Тогда — смеялась. Теперь — только боль. Та, что не уходит ни с лекарствами, ни со временем. Она нащупала пальцами кольцо на правой руке. То самое. С гравировкой. Металл холодил кожу, как напоминание. “Почему я всё ещё ношу тебя…” — подумала она. Ответа не было. Рейн вошёл тихо. В руках — стакан воды и две таблетки. — Проснулась? — голос ровный, мягкий. Она кивнула. Он подал воду. Она сделала глоток. Горло болело, будто не пила вечность. — Тебе лучше? — Не знаю. Он не стал говорить «пройдёт». Не стал касаться. Просто сел рядом на край кресла, у стены. Молчал. И это молчание было самым честным. Она смотрела в потолок. Думала, как всё закончилось. Не громко. Не со скандалом. Просто — закончилось. “Он, наверное, уже забыл, как я дышу.” Мысль пришла — и кольнула сильнее боли. Потому что, возможно, это правда. Снаружи проехала машина. Шум мотора отдался эхом в груди. Она зажмурилась. Холод, усталость, сожаление — всё смешалось. Она не знала, где её граница. Где начинается день, и где заканчивается она. Рейн посмотрел на неё. Хотел что-то сказать — и не сказал. Иногда слова — это просто способ не чувствовать. Он выбрал чувствовать. А она — просто дышала. Тяжело. Медленно. Словно пыталась убедить себя, что ещё может. Утро. Новое. Пустое. Вечер опускался мягко. Тот самый — когда небо будто держит свет на кончиках пальцев, но уже отпускает. Рейн ставил чайник. Нари сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Смотрела в окно. Не на улицу — внутрь себя. Он говорил что-то простое. — Надо поесть. Ты весь день ничего не ела. Она кивала, но не двигалась. Внутри всё ещё стоял запах мотоциклетного бензина, хотя прошёл год. Минхо пах именно так — металлом, кожей, ветром и риском. Он мог обжечь даже взглядом. «Ты мне не доверяешь?» «Я тебе не верю, но всё равно еду». Тогда — ночь, трасса, смех, крики, её волосы били по его щеке, а он поворачивался и орал: — Держись, малышка, сейчас взлетим! Она держалась. Всегда держалась. Пока не отпустила. Сейчас — тихий свист чайника. Рейн наливает в кружку воду, кладёт чай, осторожно подаёт ей. — Осторожно, горячо. Он смотрит — не в упор, а будто через прозрачное стекло. Так, чтобы она знала: он рядом, но не вторгается. И вот это спокойствие пугало сильнее крика. С ним было безопасно. А она давно не знала, что делать с безопасностью. Она берёт кружку, пальцы дрожат. Он замечает, но делает вид, что нет. Садится рядом, не касаясь. Тишина — не неловкая. Тишина — как компресс на ожог. “Минхо бы не выдержал. Он бы сорвал плед, поцеловал до крика, сказал: «живи, чёрт возьми». А Рейн просто ждёт, пока я сама решу, хочу ли жить.” Тёплый чай касается губ. Сладкий. Горячий. Настоящий. И вдруг — укол в груди. Слёзы снова где-то близко, но не от боли. От памяти. — Спасибо, — тихо. — За что? — За то, что не задаёшь вопросов. — Если будешь готова — расскажешь сама. Она смотрит на него. Долго. Его глаза — не огонь. Тепло. Дом. И впервые за долгое время ей хочется не бежать. Но где-то под кожей, там, где до сих пор прячется запах бензина и его шепот «Нари, смотри, как красиво горит ночь», всё ещё тлеет Минхо. Рейн мыл кружки. Вода текла ровно, почти без звука. Он любил тишину — она позволяла слушать не уши, а дыхание. Нари сидела за столом, обхватив руками кружку. Она не пила. Просто держала, будто так легче не распасться. Её взгляд упал на руку. На кольцо. Мелкая гравировка — буква ”M". Тонкая, почти стертая. Но всё ещё видимая. Рейн заметил. Он не хотел смотреть, но глаза всё равно вернулись. Секунда — и он понял, что это не просто украшение. Он вытер руки полотенцем. Сел напротив. — Ты хочешь поговорить о нём? Голос — спокойный. Без давления. Просто вопрос. Нари вздрогнула. Не от слов. От самого факта, что кто-то увидел. — Нет. Там… нечего говорить. Пауза. Чайник тихо щёлкнул — остыл. Рейн кивнул. — Хорошо. Он не стал добавлять «когда будешь готова» — слишком банально. Он просто посмотрел. Тихо. С уважением. “Она закрылась. Но не убежала.” Он понял: в этой женщине не осталось сил для лжи. Только боль и усталость. Она отвела взгляд, пальцы дрожали. Сняла кольцо — на секунду. Положила на стол. Посмотрела. Потом снова надела. — Привычка, — прошептала. Он кивнул. — Привычка — это тоже способ помнить. Она впервые за долгое время улыбнулась. Едва заметно. Губами, не глазами. “Минхо бы сказал: ‘выкинь к чёрту’. А Рейн — просто оставил место, чтобы я сама решила.” Она встала, подошла к окну. Ночь за стеклом — спокойная, как он. Но внутри всё ещё шумел мотор. Минхо проснулся от боли в теле. Не от какой-то конкретной, а от общей — всего. Как будто с ним кто-то что-то сделал, а он не помнил, что именно. Боль в шее, в животе, в голове, в груди. Никакого понимания. Туман. Он открыл глаза. Смотрел в потолок. В голове по-прежнему была пустота, но не та, которая раньше, когда он ничего не чувствовал и всё было пустым. Нет, сейчас это было что-то глухое, тяжёлое, невыносимое. Пустота, в которой он тонул, но не мог позволить себе утонуть. Минхо сел. Словно не контролировал своё тело. Оно двигалось, как по инерции. Руки — тяжёлые, ноги — слабые. Он встал и пошёл к окну. Туман за окном. Такой же, как внутри него. Он умывался холодной водой. Чувствовал, как она бьёт по лицу, но внутри всё равно не чувствовал ничего. Его глаза были тусклыми, лицо — старым. Всё было… не так. Как-то не то. И даже в зеркало он теперь видел чужого человека, не того, кто был раньше. Раньше. Когда-то он просыпался рядом с ней, и этот человек, который смотрел в зеркало, был счастливым. Она чистила зубы рядом с ним, и они смеялись, их глаза встречались в отражении, а теперь… Теперь было только пустое место. Его тело — это оболочка. Он не был самим собой. Минхо не смог заставить себя улыбнуться. Он знал, что ему нужно встать, двигаться дальше, потому что это был единственный способ продолжать существовать. Но это не давалось. Душа, похоже, не соглашалась. Всё было пусто. Прошло несколько минут, прежде чем он выдохнул, и сдался. Он посмотрел на свою руку — старая привычка. Он был замотан в эту бесконечную игру с собой, в которой ничего не менялось. Он ещё не мог понять, что с ним не так. Он отошёл от зеркала, опёрся о стену. Закрыл глаза, и в голове сразу же всплыла Нари. Это не был её образ, а именно ощущение её. Как она стояла, как говорила, как улыбалась. Или наоборот, когда молчала. Когда что-то скрывала. Минхо почувствовал, как его сердце сжалось, и тут же когда-то безобидная мысль о том, кто она сейчас, пробила его. Он вспомнил её слова: «Он врач». Ничего особенного. Но почему-то эти слова звучали как приговор. Он врач. И этот "врач" стал частью её жизни, пока он разрушал всё. Минхо потёр виски. Он знал, что сейчас ему нужно исправить всё, найти её, вернуть. И это был не вопрос просто ревности. Он был виноват, знал, что она была беременна, что она сделала аборт, и это всё сливалось в одно. Он был частью этого, но не знал. И теперь эта пропасть между ними была слишком большой. Он почувствовал свою слабость. И снова не мог смириться с этим. Минхо схватил свой телефон и начал набирать номер, но сразу прервал. Не сейчас. Он не мог ни с кем разговаривать. Он был сам с собой, и от этого было страшно. Он отложил телефон и начал открывать окна, выдыхая, но снова вспомнил: тот парень. Он не знал, кто это. Его лицо смутно прорисовывалось, но этого было недостаточно. Минхо не знал, как зовут его. Не знал, как зовут этого человека, который теперь рядом с Нари. И это сводило его с ума. Он был разбит. Ему казалось, что она ушла. Что его шанс прошёл. Он снова пошёл к ноутбуку. Клавиши под пальцами гудели, когда он набирать запросы. Медицинские учреждения, врачи, больницы. Какое-то имя, какое-то лицо. Он заходил в поисковики, вводил имена, фамилии, пытался найти хоть что-то, что могло бы напоминать лицо этого "врача", но всё время ему казалось, что он нападает на тень. Она просто ускользала. Минхо закрывал окна, снова открывал, вводил запросы и всё так же, как будто пытался обмануть саму реальность. Невозможность найти его. С каждой минутой его неуклюжие поиски становились всё более бесчувственными и отчаянными. Он не мог найти. Но продолжал искать, как будто от этого зависела его жизнь. Но каждый раз, когда он пытался вытянуть эти воспоминания, его душила тоска и ревность. Тот парень… всё это сводило его с ума, но самое страшное, что он продолжал страшно скучать по Нари. Даже если его собственные чувства рушили всё. Минхо откинул ноутбук. Тяжёлое движение. Как будто вместе с ним на пол упали все его надежды. Он сел, но не мог сидеть. Всё внутри горело. Сам он этого спасителя не найдёт. И это было очевидно, как крик в пустую комнату. Он встал, раздражение свалилось на плечи, будто тяжёлый рюкзак. Боль, усталость, вина — всё смешалось в одно. Он схватил телефон, гудки звенели как тревожный звонок прямо в грудь. И наконец поднял трубку. — Нужно найти одного человека, — сказал он ровно, холодно. Голос в трубке тихий, профессиональный. — Всё, что знаю: зовут его… даже не знаю точно, но всё остальное: рост, волосы, лицо… — Минхо описывал все детали, которые помнил, все проблески, мелькающие в памяти. Ответ был коротким: — Понял. Сделаем. Минхо слышал только щелчок отключения. Телефон — безжизненный, как будто выбросил последнюю надежду. Он откинул его. Внутри всё кипело. Так хочется найти её, так хочется прижать к себе, хочется съесть и сохранить всю её жизнь у себя. Он открыл шкаф — просто привычка, запах одежды, её дух, всё так родное и настоящее, и одновременно невыносимо чужое. На улице зима. Холод, лед, снег. А она… черт знает, где и с кем. Он сжал кулаки, дыхание срывалось. Но в сердце была жаркая твердость: как только он узнает, где она, он вернёт её. И себе. И ей. Он стоял посреди комнаты, один, а внутри него рвалась буря — смесь боли, злости, любви, ревности, невозможности быть рядом и обещания, которое он давал себе и ей: Ты — моя. Я найду тебя. И больше никогда не отпущу. Белые стены больницы казались слишком ровными. Слишком чистыми. Слишком громкими. Нари сидела на краю дивана в палате. Рука перевязана после анализа крови. Пальцы всё ещё дрожали. Её осмотрели, взяли кровь, сделали УЗИ — и сказали: результаты будут позже. Она кивнула. Молча. Потому что говорить не хотелось. Потому что все слова в последнее время казались лишними. Телефон — выключен. Никаких звонков, сообщений, жизней снаружи. Она обрубила всех: Ынво, маму, подруг, даже тех, кто просто хотел узнать, «как ты». Она никому не могла объяснить, как она. Потому что ответ был прост — никак. Она сидела, слегка согнувшись, ладонь на животе. Там, где недавно — была жизнь. Маленькая, тихая, едва заметная. Она помнила тот первый день, когда узнала. Как сердце ударилось о грудь — не страхом, а… чем-то похожим на свет. А потом — тьма. И решение. Быстрое. Без слёз. Как будто кто-то внутри просто выключил кнопку. Теперь — поздно. Теперь — пусто. — Прости, малыш… — выдохнула она. Слова были почти беззвучные, но воздух вокруг дрогнул. — Это было нужно. Правда… нужно. Она провела пальцами по животу. Гладко. Пусто. Холодно. Как будто пытается почувствовать то, что уже нельзя вернуть. И вдруг… дыхание сорвалось. Не от боли — от осознания. Что это не Минхо её оставил. Это она — всё разрушила сама. "Я убила то единственное, что могло нас спасти…" Слёзы не шли. Она давно разучилась плакать. Слёзы — это роскошь тех, кто ещё надеется. А она просто ждала результатов. Как приговор. Как подтверждение, что в ней — больше ничего нет. Рейн сидел за дверью. Он не спрашивал, что случилось. Просто ждал. Он был рядом, но не рядом — тенью, опорой, звуком дыхания, который напоминал, что мир ещё существует. Она подняла глаза. На потолке — тусклый свет. На сердце — тяжесть, с которой невозможно жить, но и невозможно умереть. — Прости, — снова шепнула она. — Просто… не смогла. И где-то внутри, в глубине, где раньше билось крошечное сердце, будто бы ответило эхо. Тихое. Понимающее. И не осуждающее. Дверь палаты тихо открылась. Рейн вошёл, шаги едва слышные на холодном полу. Он сел на стул напротив, руки сомкнуты, взгляд напряжённый, но мягкий. Не пытался говорить сразу. Просто смотрел. Нари лежала, слегка согнувшись, ладонь всё так же на животе. Её глаза — пустые, но что-то внутри дрожало. — Результаты пришли… — начал Рейн тихо, почти шёпотом. — Есть… — он сделал паузу, выбирая слова, — есть риск, что в будущем у тебя могут быть сложности с беременностью. Нари подняла глаза, пытаясь понять, слышит ли она его правильно. Слова застучали в голове, как молот. Риск? Сложности? Она ощущала пустоту, холод, но и странное колющее чувство — как будто в груди кто-то зажёг огонь. — Но… — Рейн продолжал осторожно, словно не хотел разбивать её окончательно, — это не обязательно. Ты молода, организм может восстановиться… всё ещё может быть хорошо. Нари не знала, что ответить. Внутри всё сжималось, ком в горле, глаза начинали щипать. Она вспомнила Минхо, как он говорил, как мечтал: «Сначала мальчик, потом девочка. Чтобы у нашей дочери был брат. Чтобы кто-то мог её защитить, если меня не будет рядом». Слёзы жгли глаза, но не падали. Она не хотела плакать здесь, не хотела показывать слабость. Но каждая клетка в теле кричала. Каждое воспоминание о Минхо, о будущем, которое они строили, — сводило с ума. Рейн опустил взгляд, видя, что слова почти бессильны. Он аккуратно положил руку на её плечо, мягко, без давления. — Ты не одна, Нари. Ни здесь, ни в будущем. Мы разберёмся с этим… вместе. Нари тихо кивнула. И впервые за долгое время — позволила себе не отстраняться. Тишина палаты была почти священной. Словно время замерло, и только сердца били внутри, напоминая, что, несмотря на всё, жизнь ещё есть.