Тот самый сумасшедший роман

Квартира Рейна пахла рисом, кунжутным маслом и мятным чаем, который он заваривал каждое утро, прежде чем уйти. Но сегодня даже этот запах казался чужим. Нари сидела на полу у окна. Колени поджаты к груди. Футболка Рейна — серая, мягкая, уже пропитанная её потом и бессонницей — сползла с одного плеча. Кожа под ней была холодной, несмотря на батареи, которые гудели тихо, как далёкий поезд. Она не двигалась. Только пальцы правой руки медленно крутили кольцо. То самое. Серебряное. Потёртое. С гравировкой «М». Она не выбросила его. Не смогла. Оно лежало в ящике тумбочки три недели. А вчера ночью она достала. И надела. Привычка. Палец опух. Кольцо впилось в кожу. Но она не снимала. Больно — значит, ещё чувствую. Грудь сжималась. Дыхание — короткое, рваное. Внутри — пустота. Не просто грусть. Это было хуже. Как будто кто-то вырвал сердце, но забыл выключить боль. Она вспоминала. Не могла не вспоминать. «Милая, проснись, я кофе сварил». «Принцесса, не ходи босиком, пол холодный». «Зайка, держись крепче, сейчас взлетим». «Котёнок, ты моя». «Дорогая, я дома». «Жёнушка, прости, что поздно». Каждое слово — как удар. По щекам. По животу. По тому месту, где раньше было что-то. Она сжала кольцо в кулаке. До боли. До белых костяшек. Я скучаю. Я ненавижу себя за это. Тело дрожало. Не от холода. От слабости. Она не ела нормально уже неделю. Только рис. Маленькие ложки. Когда Рейн заставлял. Живот ныл. Не от голода. От воспоминаний. От того, как он целовал её живот, шепча: «Тут будет наш малыш». Она закрыла глаза. Слёзы не шли. Они высохли. Осталась только сухость в горле. И тяжесть в груди. Я не могу без него. Я не могу с ним. Ключ в замке. Тихий щелчок. Рейн вошёл. В белом халате под курткой. В руках — пакет. Рис. Кимчи. Пак-чой. Яйца. Он снял кроссовки. Поставил пакет. Прошёл в комнату. Она не подняла глаз. Только сжала кольцо сильнее. — Нари, — тихо. — Я здесь. Он присел перед ней. На корточки. Не касался. — Ты не ела. — Не хочу. — Я знаю. Но ты должна. Он встал. Пошёл на кухню. Кастрюля. Рис. Кунжутное масло. Яйцо. Пак-чой. Через пятнадцать минут — запах. Тёплый. Домашний. Он вернулся с миской. Рис с овощами. Яйцо сверху. Желток жидкий. — Один кусок, — сказал. — За меня. Она посмотрела на него. Глаза — пустые. Но взяла ложку. Ела. Медленно. Маленькими порциями. Горько. Но проглотила. Он сидел рядом. На полу. Не говорил. Просто был. Она лежала на кровати. На спине. Руки вдоль тела. Кольцо — в кулаке. Рейн ушёл мыть посуду. Вода текла тихо. Она смотрела в потолок. Белый. Без трещин. Минхо… Если бы ты пришёл сейчас… Я бы простила? Она повернулась на бок. Лицом к стене. А ты меня? После всего? После того, как я… Слёзы пришли. Впервые за долгое время. Горячие. Тихие. В подушку. Кольцо впилось в ладонь. Она не разжала кулак. Я всё ещё твоя. Но ты больше не мой. Офис в Ёнсан-гу. Двадцать третий этаж. Стеклянные стены — толстые, пуленепробиваемые, но всё равно холодные, как лёд в стакане соджу. За ними — река Хан, серая, вязкая, будто сама кровь города застыла под ноябрьским небом. Вдалеке — огни моста Банпо, мигающие красным и белым, как сигналы SOS, которые никто не слышит. Минхо сидел за столом. Его стол — массивный, из тёмного ореха, с царапинами от ножей и пуль, которые он сам оставил за годы. Рядом — её стул. Кожаный. Высокая спинка. Пустой. С тех пор, как она ушла. На подлокотнике — след от её ногтей, когда она сидела, поджав ноги, и смотрела на него, пока он работал. Кабинет пах кожей, кофе и металлом. Но под этим — ещё запах. Её. Тот, что въелся в диван, в стул, в ковёр, в воздух. Духи. Ваниль. Кожа. Она. Запах не выветривался. Даже с открытым окном. Даже с кондиционером на полную. На столе — пачка сигарет. Marlboro Red. Открытая. Половина выкурена. Пепельница — полная. Окурки — как маленькие трупы. Один ещё тлеет. Дым — тонкий. Вьётся к потолку. К вентиляционной решётке. К лампе, которая мигает раз в пять минут. Он не курил сейчас. Просто смотрел. На фотографию. В рамке. Чёрно-белая. Они вдвоём. На мотоцикле. Ночь. Фары. Она обнимает его сзади. Руки — на груди. Голова — на плече. Смеётся. Глаза — светятся. Волосы — по ветру. На заднем плане — неоновая вывеска «24/7». Они только что уехали из бара. Она была пьяна. Он — трезв. Как всегда. «Мин, я правда не пила. Оно само как то...». Он счил челюсти. Зубы — скрипнули. Кулак — на столе. Дерево — треснуло. Тихо. Но треснуло. Под пальцами — старая вмятина. От её кольца. Соми уволил в первый день. Как вернулся. После той ночи. После того, как она ушла. В рубашке. Босиком. В ноябре. По асфальту. С камешками. С лужами. С холодом. Она вошла. В короткой юбке. Чёрной. Красная помада. Улыбка — как нож. — Минхо-оппа, ты в порядке? Ты выглядишь… уставшим. Он не поднял глаз. — Уйди. Она подошла ближе. Каблуки — стучат. Рука — на его плече. Пальцы — тёплые. Ногти — красные. — Я могу помочь… Массаж. Кофе. Или… Он встал. Резко. Стул отлетел. Ударился о стену. Стекло — дрогнуло. — Ты уволена. Сейчас же. Собирай вещи. И выйди. Она замерла. Глаза — расширились. Губы — дрогнули. — Но… — Вон. Она ушла. Дверь — хлопнула. Стекло — треснуло. Тонкая паутинка. От пола до потолка. С тех пор — тишина. Только эхо. Её шагов. Её голоса. Её смеха. Он ждал. Каждый день. Каждую ночь. Телефон — на столе. Экран — чёрный. Но он знал. Позвонят. Он не спал. Не ел. Только пил. Кофе. Соджу. Воду. Всё равно — горло сухое. Как пустыня. Глаза — красные. Веки — тяжёлые. Мешки — синие. Но он не закрывал. Боялся. Пропустить. Звонок. Сообщение. Хоть что-то. На стене — часы. Циферблат — чёрный. Стрелки — красные. 18:47. 18:48. 18:49. И вот. Вибрация. Резкая. Как выстрел. В тишине. В сердце. Он взял трубку. Не глядя. Палец — дрожит. Голос — хрипит. — Да. Голос на том конце — холодный. Профессиональный. Без эмоций. Как всегда. — Ким Рейн. 28 лет. Врач. Терапевт, гинеколог. Клиника в Каннаме. Адрес скину по почте. Двенадцатый этаж. Лифт — слева. Код — 4821. Живёт один. С недавних пор — не один. Минхо замер. Дыхание — остановилось. Грудь — сжалась. — Продолжай. — Она там. Видел её в окне. Два дня назад. Бледная. Худая. В мужской футболке. Серой. Смотрела в окно. Он готовил. Рис, кимчи. Она не ела. Но он заставлял. Ложка за ложкой. Она глотала. Пауза. — Ещё что? — Он типо заботится. Позволяет слишком много. Убирает. Гладит её волосы. Когда она спит. На диване. Не в постели. Она часто не спит в постели. Он — на полу. На коврике. Не выходит. Никогда. Только в клинику. С 7 до 19. Минхо сжал трубку. До хруста. До боли. До крови. — Спасибо. Щелчок. Тишина. Он не двигался. Секунда. Две. Три. Четыре. Потом — встал. Медленно. Как старик. Ноги — ватные. Руки — тяжёлые. Куртка — на стуле. Кожаная. Чёрная. Пахнет им. Бензином. Дождём. Ею. Запах — въелся. В подкладку. В швы. Он надел. Застегнул. Молния — скрипнула. Как нож. Ключи — в карман. Сигареты — в другой. Рука — дрожит. Пальцы — не слушаются. Подошёл к окну. Дождь. Мелкий. Как тогда. Когда она ушла. По лужам. В одной рубашке. С кольцом в руке. Он посмотрел на реку. Вода — чёрная. Огни — отражаются. Как слёзы. Как её глаза. — Я иду к тебе, Нари. Голос — тихий. Но твёрдый. Как сталь. Как клятва. Как приговор. Он вышел. Дверь — закрыл. Не хлопнул. Тихо. Как будто боялся разбудить призрак. Её. Лифт — вниз. 23 этажа. Тишина. Только сердце — стучит. В ушах. В висках. В груди. Машина — чёрная. Двигатель — рычит. Он сел. Завёл. Руль — в руках. Кожа — холодная. Педаль — под ногой. Он поехал. Через Сеул. Через дождь. Через боль. Через ад. Через воспоминания. К ней. Сеул ночью — это не город, это зверь. Неон режет глаза, дождь хлещет по лобовому, дворники работают на максимуме, но всё равно ничего не видно. Минхо гнал. Слишком быстро. Слишком. Машина рычала, как раненый волк. 120 по мокрому асфальту. 130 на повороте. 140 на прямой. Педаль в пол. Руль — в руках. Кожа — скользит от пота. Он знал: сейчас она должна спать. Но не дома. Не в их квартире. Не в их кровати. А у какого-то врача. В его постели. Или на диване. Или… Минут двадцать. От Ёнсан-гу до Каннама. Двадцать минут ада, где каждая секунда растягивалась, как жвачка, липкая, горькая, невыносимая. Каждый удар сердца — как её имя. Нари. Нари. Нари. Припарковался криво, бампером к бордюру, дверца хлопнула так, что эхо отскочило от стен домов, как выстрел. Куртка — кожаная, чёрная, тяжёлая — промокла мгновенно, вода стекала по рукавам, по спине, по груди, пропитывая ткань, делая её второй кожей. Волосы прилипли ко лбу, капли дождя смешивались с потом, с солью, с чем-то, что жгло глаза сильнее, чем дождь. Глаза — красные, воспалённые, но острые, как лезвие, готовое резать. Он подошёл к подъезду. Двенадцатый этаж. Лифт слева. Код — 4821. Но он не стал набирать код. Пошёл к домофону. Панель — мокрая, холодная, кнопки подсвечены тусклым жёлтым, как старые, усталые глаза. Палец завис над цифрами. Дрожал. А что, если этот ублюдок позволяет себе слишком много? А что, если он трогает её волосы, когда она спит, перебирает пряди, как я делал? А что, если он целует её в шею, там, где я оставлял следы? А что, если она позволяет, потому что забыла меня? А что, если она уже не моя, не милая, не принцесса, не зайка? Палец дрожал сильнее. Он нажал. 4-8-2-1. Гудок. Длинный. Пронзительный. Как крик в пустой груди. Раз. Тишина. Только дождь. Только сердце — в ушах, в висках, в горле. Два. Тишина. Он прижался лбом к панели. Металл — ледяной, врезался в кожу. Дыхание — пар, горячий, рваный. Три. Щелчок. Голос. Её. Сонный. Хриплый. Как будто она не спала недели. Или спала, но в кошмарах. — Кто? Он замер. Голос — в груди. Как удар током. Как нож в сердце. Как спасение. Как боль. — Нари. Это я. Пауза. Он услышал, как она задержала дыхание. Резко. Как будто воздух застрял в горле. — Уйди.. Не время. Голос — холодный. Но дрожал. Чуть-чуть. На краю. — Милая, давай поговорим. Ты не должна здесь находиться. Пауза. Длинная. Он услышал всхлип. Тихий. Подавленный. Она плачет. Значит, ещё моя. — Пожалуйста, дай шанс. Выйди на минуту. Молчание. Только дыхание. Тяжёлое. Неровное. Слёзы — в голосе. Хоть она и не говорила. — Милая… Я знаю, что ты плачешь. Я слышу. — Уйди… Но слабее. Как будто силы кончались. На фоне — шорох. Тихий. Как будто простыня. Голос. Мужской. Тихий. Сонный. Тёплый. — Нари? Кто там? Темнота — в глазах. Мир сузился. До точки. До ярости. До боли. Этот голос. Рядом с ней. Она — быстро. Резко. Паника в голосе. — Никто. Спи. Ошиблись адресом. Щелчок. Тишина. Он стоит. Под дождём. Куртка — насквозь. Вода — в ботинках, хлюпает. Волосы — мокрые, тяжёлые. Глаза — жгут, как угли. Кулаки — сжаты. До крови. Никто. Он нажал ещё раз. Гудок. Тишина. Ещё. И ещё. Тишина. Он отступил. Посмотрел вверх. Двенадцатый этаж. Окно — тёмное. Но он знал. Она там. За стеклом. С кольцом в кулаке. С его именем на губах. С его болью в сердце. — Я верну тебя. Голос — хрип. Твёрдый. Как приговор. Нари отпустила кнопку домофона так, будто та обожгла ладонь. Пальцы дрожали, костяшки побелели. В прихожей было темно, только слабый свет из кухни — жёлтый, тёплый, но чужой — падал на пол, вытягивая длинные тени. Она сделала шаг назад. Ноги — ватные. Колени подгибались. Дыхание — рваное, будто она пробежала километр. Рейн стоял в дверях спальни. Без рубашки. В белой майке. Тёмные спортивные штаны, низко на бёдрах. Волосы — растрёпанные. Глаза — сонные, но уже настороженные. — Нари? — голос низкий, спокойный, но с лёгкой тревогой. — Что там? Она не обернулась. — Ошиблась. Номер перепутали. Ложь вышла сухо. Хрипло. Как будто слова застряли в горле. Он сделал шаг. Босые ступни — тихо по паркету. — Ты плакала. Это не вопрос. Утверждение. Она подняла глаза. Красные. Влажные. Веки — опухшие. — Нет. Просто… пыль. Он подошёл ближе. Не спеша. Как будто боялся спугнуть. — Ты шатаешься. Она хотела отмахнуться. Но ноги подвели. Колено дрогнуло. Тело наклонилось вперёд. Он поймал. За локоть. Твёрдо. Но не грубо. Пальцы — тёплые. Сильные. Впились в кожу. — Идём. Он повёл её. Медленно. Шаг за шагом. По коридору. В спальню. Она не сопротивлялась. Не могла. Голова кружилась. В ушах — гул. Голос Минхо. Милая. Дай шанс. Я слышу, что ты плачешь. Рейн довёл до кровати. Садил. Мягко. Но не отпустил. Руки — на её плечах. Пальцы — сжаты. Не сильно. Но крепко. Как якорь. Она сидела. На краю. Ноги — на полу. Босые. Холодные. Футболка Рейна — сползла с плеча. Кожа — бледная. Синяки под глазами. Он не отводил взгляд. — Нари. Она не отвечала. Смотрела в пол. На его ступни. На свои. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. Медленно. Встретилась. Его глаза — тёмные. Тёплые. Но в них — что-то новое. Не просто забота. Что-то глубже. — Ты не обязана быть сильной. Не со мной. Она сглотнула. Горло — ком. — Я… не знаю, как. Он не отпустил. Руки — скользнули ниже. К предплечьям. Пальцы — переплелись с её. Тихо. Осторожно. — Тогда просто будь. Она молчала. Слёзы — на ресницах. Не падали. Просто висели. — Я не отпущу, — сказал он. — Пока ты сама не захочешь. Она не ответила. Только сжала его пальцы. Слабо. Но сжала. Квартира погрузилась в тишину. Только тиканье часов на кухне — ровное, механическое, как пульс машины. Нари уснула позже. Не сразу. Сначала — дрожь в плечах, потом — тяжёлый выдох, потом — голова на подушку. Рейн не уходил. Лёг рядом. На расстоянии вытянутой руки. Но руки — не убрал. Её пальцы — в его. Тёплые. Хрупкие. Он не сжимал. Просто держал. Как будто боялся, что она растворится. Она спала. Неровно. Грудь — вздымалась. Губы — приоткрыты. Слёзы — высохли на щеках. Кольцо — в кулаке. Даже во сне. Рейн смотрел в потолок. Не спал. Слушал её дыхание. Слушал дождь. Слушал тишину. Внизу. Во дворе. В машине. Минхо сидел. Двигатель — выключен. Дворники — остановлены. Стекло — запотевшее. Он не вытирал. Смотрел сквозь мутное пятно. На двенадцатый этаж. Окно — тёмное. Но он знал. Она там. С ним. Рука — на руле. Кулак — сжат. Костяшки — белые. Вены — вздулись. Рейн. Ким Рейн. 28 лет. Врач. Терапевт. Гинеколог, блять. Тот, кто держит её за руку. Тот, кто гладит её волосы. Тот, кто спит рядом. Нужно убить. Мысль — не крик. Не вспышка. Холодная. Твёрдая. Как пуля в стволе. Он себе слишком много позволяет. Он трогает то, что моё. Он дышит рядом с ней. Он живёт в её тишине. Он достал телефон. Экран — чёрный. Палец — над контактом. «Крот». «Дело». «Чисто». Но не нажал. Сейчас — нельзя. Может пострадать она. Моя девочка. Моя Нари. Он убрал телефон. Откинулся на сиденье. Глаза — в потолок машины. Завтра. Рейн не вернётся с работы. Никогда. Он закрыл глаза. Не спал. Слушал дождь. Слушал тишину. Слушал своё сердце. Нари. Нари. Нари. Три тени. Под одним дождём. Нари — в руках Рейна. Рейн — с руками Нари. Минхо — с мыслью о крови. И никто не спал. По-настоящему.