Тот самый сумасшедший роман

Минхо не спал. Третьи сутки. Глаза — красные, как стоп-сигналы на пустой трассе. Он сидел в машине напротив её дома. Двигатель выключен. Только дыхание — белое облако в салоне. Он следил. За каждым. Кот перебежал дорогу — зафиксировал. Старушка с собакой — лицо в памяти. Мужчина в чёрном пальто — подозрительный, но ушёл. Всё ради неё. Чтобы никто не подошёл. Чтобы он не подошёл. 6:43. Дверь подъезда открылась. Рейн. Тот самый. Врач. Спаситель. Спаситель, который спасает мою девочку от меня же. Минхо сжал руль. Костяшки — белые. В голове — одна мысль, как нож: Убить. Прямо сейчас. Вытащить из машины, прижать к стене, и… Нет. Не так. Сначала — узнать. Потом — решить. Он достал телефон. Набрал номер. Гудки. Один. Два. — Да. — Что у неё сегодня? — …Осмотр. 10:15. Кабинет 312. Потом сеанс терапии. 11:30. С ним. — С Рейном? — Да. Он ведёт. — Когда она выйдет из дома? — Обычно в 9:40. Пешком до метро. Минхо выдохнул. Пар в стекле. — Спасибо. Щелчок. Он откинулся на сиденье. Сердце — молот. Даже тут он. Везде он. Рейн шёл по тротуару. Спокойно. Как будто не чувствовал взгляда, который прожигал ему спину. Минхо смотрел. Ты трогаешь её душу. Я трогал её тело. Кто из нас хуже? Он завёл двигатель. Тихо. Не поехал. Просто прогрел. Чтобы руки не дрожали. 9:40. Она выйдет. Он будет ждать. Не в парке. Не с криком. А в тени. Как призрак. Я не отпущу тебя, Нари. Даже если придётся сжечь весь город. Снег падал. Медленно. Как будто время тянулось за ним. Снег перестал падать, но воздух всё ещё был густым от ледяной пыли; она скрипела под шинами, как будто асфальт жаловался на холод. В салоне пахло старым кофе и выхлопом, который просочился сквозь щели. Минхо не включал печку: руки на руле, кожа на коже, костяшки белые, будто вмерзли в пластик. 9:12. 9:27. 9:34. Каждая цифра на приборной панели — как удар по вискам. Он не моргал. Глаза жгло, но он держал. 9:46. Дверь подъезда скрипнула — ржавый металл, знакомый звук, который он слышал тысячу раз, когда ждал её с ночной смены. Она вышла. Нари. Шаг — медленный, будто нога забывала, как ставить пятку. Второй — короче, левая сторона подворачивалась, сустав хрустнул, едва слышно. Пальто расстёгнуто: шерсть намокла у ворота, капли таяли на воротнике, оставляя тёмные пятна. Шарф сполз на плечо, обнажив ключицу — кожа белая, почти прозрачная, под ней синяя жилка пульсировала. Лицо — бледное, под глазами тени, глубже, чем вчера, будто кто-то выжег их сигаретой. Волосы — влажные у корней, пахли её шампунем: горький апельсин и что-то ещё, что он не мог вспомнить. Минхо сжал челюсть. Только посмотреть. Не трогать. Пока. Она пошла. По обледенелому тротуару. Каждый шаг — хруст, лёд под подошвой. Рука прижата к животу, пальцы в перчатке сжимали ткань, будто держали то, чего уже нет. Дыхание — белое облако, быстрое, прерывистое. Как она доберётся до метро? Мысли — вспышки. Здравый рассудок — где-то далеко, за горизонтом. Он вышел. Дверь — тихо, но петли всё равно скрипнули, как старая кость. Шаги — по снегу, хруст, хруст, хруст. Воздух резал лёгкие, холодный, с привкусом выхлопа и мокрой земли. Нари услышала. Обернулась. Глаза — расширились, зрачки чёрные, как масло. Губы — дрогнули, выдох — пар, как крик без звука. Она запела. Не песню. Просто звук — высокий, короткий, будто воздуха не хватило. — Не подходи. Голос — хрип, будто горло пересохло. Она отвернулась. Пошла быстрее. Нога подкосилась. Лёд под подошвой — скользкий. Рукой упёрлась в стену: кирпич холодный, шершавый, крошка осыпалась на перчатку. Минхо — рядом. Не касался. Пока. — Я помогу дойти. — Не надо. Она не смотрела. Шаг. Ещё. Снег под ногами — хруст, хруст. — Нари. Имя — как удар. Она остановилась. Плечи — вверх, дыхание — рваное. — Я не трону. Просто… до метро. Она молчала. Дышала. Тяжело. Пар изо рта — быстро таял. Он сделал шаг. Протянул руку. Не схватил. Предложил. Ладонь — в перчатке, кожа потрескалась от холода. Она посмотрела. На руку. На него. Глаза — мокрые, ресницы слиплись, слёзы не падали, но щипали. — Я справлюсь. — Да, но со мной будет хоть немного легче. Тишина. Между ними — метр снега. И год боли. Она сдалась. Не словами. Движением. Оперлась. Лёгко. Как будто боялась, что он исчезнет. Минхо взял её под локоть. Осторожно. Тепло её пальто — через перчатку, шерсть намокла, холодила кожу. Запах — её. Не бензин. Не кожа. Горький апельсин, мокрый снег и что-то ещё — её кожа, её дыхание. Она не сопротивлялась. Шла. Медленно. Он подстраивался. Её шаг — его шаг. Хруст снега — в унисон. До машины — двадцать метров. Он хотел просто помочь. Но нога её снова подкосилась. Она охнула — звук короткий, как выстрел. Колено ударилось о лёд, боль — острая, в глазах вспыхнуло. Минхо не думал. Подхватил. На руки. Лёгкая. Слишком. Кости — под пальцами, ребра — как птичьи. Она вцепилась в его куртку — кожа холодная, запах бензина и старого табака. — Минхо… — Тихо. Он нёс. По снегу. Хруст под ботинками. Её дыхание — у его шеи, горячее, быстрое. Открыл дверь — одной рукой, металл холодный, пальцы онемели. Посадил. Мягко. На пассажирское. Ремень — щёлкнул. Она не смотрела. Руки — на коленях. Сжаты. Пальцы — белые. Он закрыл дверь. Обошёл. Сел за руль. Двигатель — тихо, урчит, как зверь. Включил обогрев. Тёплый воздух — в лицо, пахнет пылью и старым пластиком. Её руки — на вентиляцию, пальцы дрожат, кожа краснеет. Тишина. Только мотор. И дыхание. Её — быстрое. Его — медленное, как будто считает до взрыва. Она не спрашивала, откуда он знает. Он не говорил, что следил. Снег за окном — снова пошёл. Медленно. Крупа бьёт по стеклу, тает, стекает. Машина катилась без слов. Он не спрашивал адрес. Нари знала. Знала, что он знает. Знала, как он умеет убирать людей, которые ему не нравятся. Не криком. Не скандалом. Просто — исчезают. Как тень, которую выжигают солнцем. Рейн следующий. Мысль — ледяная игла под рёбра. Она сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони. Боль — якорь. Чтобы не закричать. Сколько раз она клялась? Больше никогда. Не вернусь. Не подпущу. Слишком много. Счёт потерян, как капли в дожде. Минхо вёл. Руки — спокойно на руле. Глаза — вперёд. Но воздух в салоне дрожал. От напряжения. От запаха её шампуня, его кожи, бензина, старого пластика. От того, что между ними — год, молчание и одно прикосновение. Он свернул на улицу клиники. Припарковался у тротуара. Двигатель — заглох. Тишина — тяжёлая, как мокрый снег. Она не двигалась. Рука — на ручке двери. Не открывала. Минута. Две. Он молчал. Смотрел в лобовое стекло. Снег падал на капот, таял, оставлял мутные разводы. Потом — его голос. Тихий. Не вопрос. Предложение. — Скажи, когда выйдешь. Заберу. Нари повернула лицо. Медленно. Его глаза — не грубые. Не холодные. Тёплые. Те самые. Когда в выходные он не хотел вставать с неё. Когда лежал сверху, тяжело дыша, и шептал: «Останься. Милая пожалуйста. Ещё пять минут.» Когда брал её лицо в ладони и целовал — не в губы, в висок, в волосы, в ключицу. Как будто боялся, что она исчезнет. Он улыбнулся. Не широко. Едва. Уголком губ. Как тогда. Она не ответила. Но и не вышла. Тишина в салоне стала густой, как мокрый снег за окном. Нари смотрела вперёд: вывеска клиники отражалась в лобовом стекле, размытая, будто сквозь слёзы. Она молчала. Долго. Потом — голос. Тихий. Тот самый. — Не трогай его. Минхо стал серьёзнее. Всего на миллиметр. Брови сошлись. Вздох — короткий, через нос. — Хорошо. Пауза. Снег стучал по крыше. Мягко. Как пальцы по стеклу. — Скажи, когда выйдешь. — Не надо. Он перебил. Не громко. Просто — взял её ладонь. Его пальцы — тёплые. На удивление. Как будто внутри него горел огонь, который не остыл за год. Её — холодные. Лёд. Снег. Смерть. — Милая, — сказал он. Голос — низкий, обволакивающий. — Я прошу. Я не трону. Я подожду. Только скажи. Она молчала. Губы сжаты. Глаза — на их руки. Его большой палец провёл по её костяшкам. Один раз. Медленно. На уголке её глаза — слеза. Появилась. Не скатилась. Просто висела. Как капля на краю крыши. Она не говорила. Не дышала. Потом — движение. Медленное. Высвободила руку. Не резко. Просто — убрала. Открыла дверь. Холод ворвался в салон. Снег — на сиденье. Вышла. Не оглянулась. Дверь — закрылась. Тихо. Минхо остался. Смотрел, как она идёт. Медленно. По снегу. К двери клиники. Слеза на её щеке — наконец упала. На снег. Растаяла. Дверь клиники — тяжёлая, стекло в металлической раме, ручка холодная, как лёд. Нари толкнула. Петли — тихий стон, будто здание вздохнуло. Внутри — запах хлорки, старого линолеума и кофе из автомата. Пол — серый, в разводах от швабры, капли воды ещё не высохли. Коридор — длинный, лампы гудят, свет жёлтый, как старая кожа. На стенах — плакаты: "Депрессия — не приговор." "Не молчи." "Ты не одна." Ирония — как нож в спину. Она прошла. Шаги — приглушённые, подошвы липли к полу. Кабинет 312. Дверь приоткрыта. Свет — мягкий, лампа на столе, бумаги, стетоскоп на крючке. Рейн уже ждал. Белый халат расстёгнут, под ним — свитер серый, воротник чуть вытянут. Очки — в тонкой оправе, стекла чистые, отражают её лицо. Улыбка — профессиональная. Тёплая. Слишком. — Нари. Заходи. Она вошла. Не села. Осталась у двери. Руки — в карманах пальто, пальцы сжаты в кулаки. — Садись, — он кивнул на стул. Кожзам потрескался, вмятина от тысяч тел. Она села. На краешек. Как будто готова вскочить. Рейн закрыл дверь. Щелчок замка — громкий, как выстрел в тишине. Он сел напротив. Руки — на столе, ладони вверх. Открытость. Доверие. Игра. — Как спала? — Плохо. — Кошмары? — Да. — Те же? Она молчала. Смотрела в пол. На трещину в плитке. На пыль в углу. Рейн наклонился. Чуть. — Ты сегодня… другая. Что-то случилось? Нари подняла глаза. Его взгляд — как рентген. Пронзает. Ищет. Он знает. Или чувствует. — Ничего, — сказала она. Голос — сухой. Как песок. — Нари. Ты можешь говорить. Здесь безопасно. Безопасно. Слово — как насмешка. Она сжала челюсть. — Давай просто… уколы. И я пойду. Рейн не двигался. — Уколы — это симптом. А причина? — Я устала. — От чего? — От всего. Он вздохнул. Медленно. Как будто разочарован. Но глаза — не отводит. — Ты видела его? Молчание. Тяжёлое. Как мокрый снег. — Нари. Ты живёшь у меня. Ты в безопасности. Но если он… — Он не трогал, — перебила она. Голос — резкий. — Просто… подвёз. Рейн замер. Брови — вверх. На долю секунды. — Подвёз? — Да. — Ты села к нему? — У меня нога. Я бы не дошла. Рейн откинулся. Руки — на коленях. Пальцы — сцеплены. Костяшки — белые. — Ты обещала. Не контактировать. — Я не обещала. Ты просил. Тишина. Лампа гудела. Где-то в коридоре — шаги. Тележка с лекарствами — скрип, скрип. Рейн встал. Подошёл к шкафу. Достал шприц. Ампулу. Спирт. Ватка. — Рукав, — сказал он. Голос — ровный. Но в нём — трещина. Она закатала. Рука — худал, вены синие, как реки на карте. Кожа — холодная. Он протёр. Спирт — резкий запах, щиплет ноздри. — Дыши. Укол. Игла — тонкая, входит плавно. Жидкость — холодная, растекается под кожей. Боль — тупая, привычная. Второй укол. В бедро. Через ткань. Она не вздрогнула. — Всё, — сказал он. — Через неделю — повтор. Она встала. Рукав — вниз. Пальто — застегнула. — Нари. Она остановилась. У двери. — Если он придёт снова… Скажи мне. Я позвоню. В полицию. Она не ответила. Открыла дверь. Вышла. Коридор — холодный. Лампы — гудят. Запах — хлорка, кофе, страх. Она шла. Медленно. Нога — ноет. Сердце — стучит. В ушах — его голос: «Милая, я подожду.» Он ждёт. А ты — где? Снег падал так густо, что уличные фонари тонули в нём, будто кто-то выключил свет в мире. Нари вышла из клиники; холод ударил в горло, как пощёчина. Пальто расстёгнуто, воротник намок, капли стекали за шиворот, жгли кожу. Машина исчезла. Пустое место у тротуара — снег уже залепил следы шин, будто Минхо никогда не существовал. Уехал. Конечно. Она достала телефон. Ладонь дрожала; перчатка промокла, пальцы онемели. Контакт «М.» — красная метка блокировки. Большой палец завис. Нажала. Три гудка. Каждый — как удар в грудную клетку. — Да? Голос — низкий, хриплый, будто он не спал неделю. Она молчала. Снег таял на ресницах, капли солёные на губах. — Милая, ты вышла? — Да. — Подожди. Сейчас приеду. Я не далеко, две минуты. — Хорошо. Щелчок. Она не видела, но почувствовала: он улыбнулся. Тёплая волна прошла по позвоночнику, несмотря на мороз. — Скоро буду, солнце. Сбросила. Телефон в карман. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. Минуты растянулись, как лёд по стеклу. Фары — две белые точки в снежной завесе. Машина остановилась. Дверь — тихо, но петли всё равно скрипнули, как старая рана. Минхо вышел. Без куртки. Рубашка мокрая, прилипла к телу, под ней — рельеф мышц, которые она помнила на вкус. Глаза — красные, воспалённые, но тёплые, как угли под пеплом. Подошёл. Не схватил. Протянул руку. Она взяла. Его ладонь — горячая, несмотря на мороз. Кожа шершавая, мозоли на подушечках пальцев — от руля, от оружия, от неё. Её пальцы — ледяные, он сжал их, будто хотел отогреть. Дошли до машины. Хруст снега — в унисон, как сердцебиение. Он открыл дверь. Посадил. Ремень — щёлкнул, его пальцы случайно коснулись её бедра, через ткань — искра. Сам сел. Руки на руле. Молчал. — Куда? — спросил. Голос — ровный, но внутри дрожь, как струна. Она смотрела в окно. Снег бьёт по стеклу, оставляет разводы. Не к Рейну. Не домой. — Отель. Подбрось. Он кивнул. Двигатель — урчит, вибрация отдаётся в рёбрах. Машина тронулась. Тишина. Только дворники — скрип, скрип. Запах — его одеколон, мокрый снег, старый пластик, её страх. — Как нога? — спросил. Голос — ниже, ближе. — Болит. — Уколы помогли? — Немного. Он сжал руль. Костяшки — белые. Не спрашивай про него. Не сейчас. Она смотрела на его профиль. Щетина — жёсткая, тёмная. Под глазами тени, глубже, чем вчера. Три суток без сна. Ради меня. Её рука дрогнула на колене. — Минхо. Он повернулся. Глаза — в её. Тёплые. Те самые. — Я не хочу возвращаться. — Я знаю. — Но… спасибо. Он улыбнулся. Едва. Уголком губ. Как тогда. Когда лежал на ней, тяжело дыша, и шептал: «Останься. Милая, пожалуйста.» — Отель около того магазинчика. Да? — Да. Машина катилась. Снег за окном — белая стена. Между ними — год боли, одно «солнце» и прикосновение, которое жгло. Он не спрашивал. Она не объясняла. Просто ехали. В никуда. И везде. Машина остановилась у «Северного». Фонари отеля — жёлтые, тусклые, снег глушил свет. Минхо вышел первым. Обошёл капот. Открыл дверь. Она ступила на асфальт — нога подкосилась. Он взял её вес на себя. Ладонь под локоть, вторая — на талии. Тёплая. Тяжёлая. Как тогда. Они шли. Медленно. Его дыхание — у её виска, горячее. Её — рваное, пар в морозном воздухе. Хруст снега под их ботинками — в унисон. Ресепшен. Пусто. Девушка за стойкой подняла глаза — и отвела. Минхо не говорил. Просто достал карту. Оплатил. Номер 108. Первый этаж. Чтобы ей не подниматься. Ключ — в его руке. Пластик холодный. Он взял её под руку. Опять. Пальцы — на её запястье, пульс под кожей. Быстрый. Коридор. Ковёр глушил шаги. Запах — старый табак, хлорка, кофе из автомата. Дверь 108. Он вставил ключ. Щелчок. Дверь — открыта. Внутри — полумрак. Кровать — широкая, покрывало белое, как снег. Лампа — тусклая. Тишина. Он помог ей сесть. На край. Снял её пальто. Медленно. Пальцы коснулись ключицы — случайно? Она вздрогнула. Не от холода. Он отдал ключ. Пластик — в её ладони. Тёплый. От его руки. Минхо стоял. Не уходил. Глаза — на неё. Голодные. Не к телу. К ней. Хочу взять. Как раньше. Просто положить на кровать. Вдохнуть. Шампунь. Горький апельсин. Кожа. Губы. Голос. Тело. Она. Он сделал шаг назад. К двери. Рука — на ручке. Холодная. — Я… пойду. Голос — хрип. Будто вырвал. Она смотрела. Не говорила. Пальцы сжали ключ. Костяшки — белые. Он открыл дверь. Шаг в коридор. Остановился. Не обернулся. — Если что… я в машине. Дверь — закрылась. Тихо. Она осталась. Одна. С ключом в руке. И запахом его одеколона в воздухе. Холод тянул по коже, мокрый асфальт отражал неон с вывески клиники — розовый, мигающий, как рана. В воздухе висел запах дождя и крови, которая вот-вот прольётся. Двигатель глохнул. Минхо сидел за рулём, сжимая его так, что костяшки побелели. На панели время. Поздно. Слишком поздно. Он вышел из машины, захлопнул дверь — глухо, как выстрел. У клиники появился Рейн. Белый халат перекинут через плечо, руки в карманах, спокойствие раздражающее до дрожи. Минхо сделал шаг. — Долго я ждал, когда ты вылезешь, — сказал он глухо, с хрипотцой. Рейн поднял взгляд, с лёгкой усмешкой. — Минхо... Верно? Не думал, что ты решишься прийти. Пауза. — Что, без неё не можешь? — Не твоё дело. — Она теперь — моё дело. Минхо сделал шаг вперёд, дыхание стало тяжелее. — Повтори. Рейн ровно, почти шёпотом, но с нажимом. — Она. Моя. Женщина. Минхо бросился вперёд. Удар. Глухой звук — кость о кость. Голова Рейна резко откинулась в сторону, кровь из уголка губы. Он вытер её и усмехнулся. — Вот так, да? Всегда — кулаками. Вот почему она ушла. Минхо снова замахнулся, но Рейн поймал его руку, резко ударил в живот. Воздух вырвался из груди Минхо. Они столкнулись, скользили по мокрому асфальту, как звери, вырвавшиеся из клетки. Минхо сквозь зубы, наваливаясь сверху. — Ты пользуешься тем, что она разбита. Рейн засмеялся, кровь на зубах. — А ты — тот, кто её разбил. Ещё удар. Хруст. Рейн упал на спину, глаза помутнели, но он всё ещё усмехался. Минхо навис над ним, хватая за воротник. — Ты ничего не знаешь! НИ-ЧЕ-ГО! — крикнул он сорванным голосом. Рейн едва слышно. — Знаю. Она плачет, когда слышит твоё имя. Усмешка. — А потом — зовёт меня. Минхо сорвался. Серия ударов, кровь брызнула на асфальт, на его руки, на мокрые рукава. Но с каждым ударом в нём всё меньше ярости и всё больше отчаяния. Он застыл, глядя на Рейна, который еле дышал, но всё ещё улыбался — вызывающе, с вызовом, как будто победил. — Ты не понимаешь… она — вся моя жизнь, — прошептал Минхо, выдыхая. — Тогда почему… ты её уничтожил? — с трудом прохрипел Рейн. Тишина. Дождь усилился. Минхо медленно отпустил его ворот, сел прямо на асфальт, опустив голову. Рейн остался лежать, дышал неровно. Между ними — только дыхание и дождь, смывающий кровь. Дождь уже не просто моросил — он лил стеной, заливая всё вокруг. Свет из окон клиники стал размытым, мутным, будто мир решил отвернуться от этой сцены. Рейн лежал на земле. Дыхание рваное, грудь вздымалась, кровь тянулась тонкой струйкой по щеке. Минхо стоял над ним, мокрые волосы прилипли к лицу, глаза тёмные, как ночь. Он дрожал. Не от холода. От того, что внутри всё сжигало. — Хочешь убить меня? — еле шевеля губами, прохрипел Рейн. — Ну давай… может, полегчает. — Ты… — Минхо втянул воздух. — Ты ничего не знаешь. — Зато я знаю, как она смотрит, когда рядом я, — с слабой усмешкой ответил Рейн. Кулак Минхо опустился резко. Хруст. Потом ещё. И ещё. Рейн не успевал защищаться — просто закрывал лицо, но удары всё равно находили его. Кровь летела на асфальт, смешиваясь с дождём, превращаясь в грязные алые разводы. Минхо тяжело дышал. Каждый удар будто бил не в Рейна, а в самого себя. — Ты не был там! — крикнул он, почти рыча. — Не видел, как она молчала месяцами! Не слышал, как она плачет ночью, пока думает, что я сплю! Удар. Звук костей. Минхо захлёбывался воздухом, голос срывался. — Ты не знаешь, каково это — смотреть на неё и понимать, что потерял навсегда! Ты… ничего не знаешь, слышишь?! НИ-ЧЕ-ГО! Он продолжал бить — кулаками, ладонями, пока руки не начали дрожать, пока кожа на костяшках не порвалась. Потом вдруг остановился. Долго стоял, тяжело дыша. Рейн лежал без движения, но жив. Едва. Грудь всё ещё слабо вздымалась. Минхо отшатнулся, упал на колени рядом, руки в крови. Дождь всё смывал — и кровь, и злость, оставляя только пустоту. В голове — её голос. Нари. Тихий, уставший. «Мне просто нужно, чтобы ты услышал меня хоть раз, Минхо…» Он резко поднялся. Грудь ходила ходуном. Смотрел на Рейна в последний раз. — Если она выбрала тебя… — прошептал он, срываясь, — тогда пусть она сама решает, кто из нас хуже. Он развернулся и ушёл в дождь. Тяжёлые шаги гулко растворились в темноте. Сзади остались только стук капель и приглушённое дыхание Рейна. Минхо шёл, не оглядываясь. Дождь бил в лицо, смывал кровь с рук, но не смывал воспоминаний. Он сел в машину, завёл мотор. Дворники заскрипели, разгоняя воду по стеклу. Нари ждала дома. Она выбрала его. Но выбор этот был не простым — он был выстраданным, как рана, которая заживает медленно. Он ехал по мокрым улицам, неон размазывался в лужах. В голове крутилась одна мысль: услышать её. Хоть раз. По-настоящему. Дождь не прекращался. Но в салоне стало теплее. Он включил обогрев, положил руки на руль. Костяшки кровоточили, но боль была уже не важна. Он вернётся. Обнимет её. И впервые за долгое время — спросит. Не потребует. Не схватит. Просто спросит. А Рейн… Рейн останется в прошлом. В луже крови и дождя. Может живой. А может нет. Но сломанный. Минхо улыбнулся. Едва. Уголком губ. Дорога домой была длинной. Но впервые — правильной.