Тот самый сумасшедший роман

Нари не спала. Просто лежала, уставившись в потолок, где трещина тянулась, как шрам на старой коже. Покрывало пахло дешёвым кондиционером для белья и чужим сном. Телефон молчал. Ни Минхо. Ни Рейн. Ни одного какао-реклама. Тишина стояла такая, что в ушах звенело. Она встала. Линолеум ледяной, будто номер всю ночь держали с открытым окном. Пальто висело на стуле, воротник высох тёмными пятнами. Шарф остался в машине Минхо. Она не вернётся. Душ. Сначала ржавая вода, потом обжигающая. Стояла, пока кожа не покраснела, пока не перестала понимать, где вода, где слёзы. Шампунь отеля — запах синтетической клубники. Намылила волосы трижды. Как будто можно было смыть его пальцы. Зеркало запотело. Провела ладонью — лицо. Глаза красные. Губы потрескались. Синяки под глазами глубже, чем вчера. На ней только джинсы и серый свитер Рейна. Тот самый, который он накинул ей в первый день, когда она пришла к нему в три ночи, дрожа и мокрая. Не вернёт. Села на кровать. Снег падал. Крупный. Бил по стеклу, оставлял мокрые следы. Стук. Три раза. Осторожно. — Уборка… — голос молодой, с лёгким пусанским акцентом. Нари открыла. На пороге — девчонка. Лет девятнадцать. Короткая стрижка, чёлка влажная от снега. Униформа горничной велика, рукава закатаны, на запястье тоненькая красная нитка. В руках чистые полотенца и улыбка — не дежурная, настоящая. — Ой, простите! Я думала, номер пустой, — поклонилась чуть-чуть. — Ключ на ресепшене висел… Нари молчала. Девчонка посмотрела на её босые ноги, на мокрые волосы, на свитер, который висел как на вешалке. — Вы в порядке? — тихо, почти шёпотом. — …Да. — Плохо врёте, — улыбнулась уголками губ. — Я Хеджу. Она вошла, положила полотенца. Достала из тележки фен. — Вот, пожалуйста. Высушите волосы, а то простудитесь. Нари взяла. Пальцы коснулись её — тёплые. Хеджу не уходила. Села на краешек стула, сложила руки на коленях. — Я с двенадцати до восьми. Сегодня тихо. Только вы и один аджосси на третьем, он храпит так, что стены трясутся, хи-хи. Она болтала. Про котёнка, которого подобрала у мусорки за отелем. Про парня, который уехал в Сеул и перестал отвечать. Про маму, которая каждый вечер звонит и спрашивает, поела ли она кимпаб. Нари слушала. Впервые за год кто-то говорил с ней не как с разбитой чашкой. Просто как с человеком. — А вы? Почему одна в нашем отеле? — Прячусь. — От кого? — От всех. Хеджу кивнула. — Понимаю. У меня тоже было. Сидела в туалете на работе с ножом для бумаг. Потом вышла. Живая. Она встала. — Пойду. А то начальник убьёт. У двери обернулась. — Если скучно станет, спускайтесь в подсобку. У меня горячий юджа-ча и шоколадное печенье. Ушла. Нари осталась с феном в руках. С запахом клубничного шампуня. С ощущением, что мир не совсем мёртвый. Пошёл дождь. Сначала тихо. Потом стеной. Снег смешался с водой, падал тяжёлыми хлопьями. Мир стал серым. Дождь кончился. Снег пошёл снова. Густой. Белый. Всё засыпало. Фонари тонули. Мир стал чистым. Она встала. Джинсы. Свитер Рейна. Пальто — мокрое, но высохло. Ботинки со сломанной шнуровкой. Хотела выйти так. Без куртки. Пусть замёрзнет. В коридоре — Хеджу. С тележкой. Увидела её. — О, а вы, куда? — Погулять. — В этом? Замёрзнете же! Сбежала в подсобку. Вернулась с курткой. Рабочей. Тёмно-синей. Великовата. Пахнет стиральным порошком и чужим теплом. — Возьмите, пожалуйста. Завтра другую найду. Нари надела. Рукава длинные. Капюшон глубокий. Тёплая. — Спасибо. — Не за что. Только… не пропадите. Нари вышла. Дверь отеля тяжёлая, стекло в инее. Холод ударил в лицо. Снег падал крупными хлопьями, лип к ресницам. Она пошла. Без цели. Мимо закрытого парикмахерского. Мимо ларька с хот-догами, где аджосси в шапке-ушанке курил и кашлял. Мимо парка, где карусель стояла мёртвая, покрытая снегом. Ноги несли сами. Снег хрустел. Хруст. Хруст. Хруст. Как тогда, когда он нёс её на руках. Остановилась посреди моста Намган. Река внизу чёрная, ледяная. Фонари отражались кривыми линиями. Снег падал в воду и исчезал. Достала телефон. Открыла контакты. «Рейн» — красная метка. Удалить. Палец завис. Нажала. Удалено. «М.». Тоже. Экран погас. Бросила в снег. Утонул. Белый. Ветер ударил в лицо. Она пошла дальше. По мосту. На другой берег. В никуда. Куртка Хеджу грела. Снег падал. Мир был белым. И впервые за долгое время — тихим. Она не знала, куда идёт. Но шла. Одна. Живая. Где-то далеко машина Минхо стояла под снегом. Где-то далеко Рейн приходил в себя в луже крови. А она шла. В белый шум. В никуда. И в себя. Снег падал так густо, что казалось, небо решило засыпать землю навсегда. Нари шла уже пятый час. Время стёрлось. Следы за спиной исчезали через секунду. Куртка Хеджу промокла до нитки. Снег набился за воротник, таял ледяными ручьями по спине. Ноги не чувствовала. Живот ныл — старая рана, которая открывалась каждый раз, когда она вспоминала. Она остановилась под фонарём. Жёлтый свет. Снег кружился в конусе, как мёртвые мотыльки. Рука прижата к низу живота. Пальцы дрожали. Тот день. Она нашла помаду на его рубашке. Тёмно-бордовую. Не её цвет. Запах чужих духов впитался в ткань. Он пришёл поздно. Сказал: «работа». Она молчала. На следующий день опять сделала тест. Две полоски. Записалась. Пошла одна. Встретила Рейна. Легла. Холодный гель. Экран. Точка. Сердце бьётся. «Делайте». Потом — кровь. Три дня в постели. Он не знал. С тех пор — тишина. Между ними — мёртвый ребёнок и чужая помада. Теперь она шла по снегу, и каждый шаг — как удар в пустую матку. «Я убила твоего ребёнка». «Я убила нас». 02:47. Или 03:17. Пустырь. Склады. Заборы. Никого. Шаги. Тяжёлые. Мужские. Ритм знакомый. Как тогда, когда он шёл за ней по пятам, но не подходил. Нари замерла. Сердце — в горле. Дыхание — пар. Рука сжалась в кулак. Шаги ближе. Она замедлилась. Шаги — ускорились. Совсем рядом. Запах. Бензин. Табак. Развернулась. Резко. Кулак вверх — в челюсть. Хотела кровь. Рука поймана. Запястье — в тисках. Боль — молния в плечо. Голос. Низкий. Хриплый. Уставший до костей. Но с той самой ухмылкой. С той, что пробирала до дрожи. — Ты до сих пор встречаешь меня кулаками, принцесса? …Это мило. Минхо. Лицо в тени. Снег на ресницах. Глаза красные — от бессонницы. От боли. От неё. Не отпускал запястье. Держал. Не сильно. Но так, что не вырвешься. — Отпусти. — Нет. Шаг ближе. Снег хрустнул. Запах — сильнее. Мокрой одежды. Крови на костяшках. Чьей-то. — Ты идёшь пятый час, — сказал он тихо. — Следишь? — Иду. За тобой. С моста. Она дёрнулась. Он не отпустил. Вторая рука — к её щеке. Лёд. Но тёплый. — Холодно. — Знаю. — Пойдём. — Куда? — Домой. Слово — как нож. Она засмеялась. Сухо. — У меня нет дома. — Есть. Он отпустил запястье. Но не отошёл. Снег падал между ними. Белый. Тишина. — Я не знал, — сказал он. — Ты не спрашивал. — Я бы… — Что? Оставил бы её? Ту, с бордовой помадой? Соми? Он сглотнул. Горло дёрнулось. — Я не знал, что ты беременна. Клянусь. Если бы знал… я бы на коленях ползал. Я бы всё бросил. Я хотел. С тобой. Нари отступила. Снег по колено. Колени подкосились. — Я видела помаду. — Я знаю. — Я убила твоего ребёнка. — И это знаю. Она упала. На колени. Он — тоже. Напротив. — Я ненавижу тебя. — Знаю. — И себя. — Я тоже. Она ударила. По щеке. Ладонью. Снег брызнул. Он не шелохнулся. Только улыбнулся. Устало. С той самой ухмылкой. — Ещё? — Да. Ударила снова. И снова. Пока ладонь не онемела. Пока слёзы не смешались со снегом. Он обнял. Крепко. До хруста. До дыхания в шею. — Я здесь, принцесса. Я никуда не уйду. Даже если ты меня убьёшь. Снег падал. На них. На их мёртвого ребёнка. На бордовую помаду, которую уже не отстирать. На любовь, которую не убить. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза. И впервые за год — дышала. Снег падал так плотно, что мир сузился до двух тел и белого круга фонаря. Нари всё ещё била его ладонью по щеке, слабее, слабее, пока кулак не разжался сам. Пальцы дрожали. Слёзы катились по щекам и тут же замерзали мелкими льдинками на подбородке. Минхо не шевелился. Только смотрел. Глаза красные, воспалённые, но тёплые, как угли под пеплом. Потом вдруг схватил её за талию, резко, но не больно, и опустил себя спиной в снег. Глубоко. По пояс. По грудь. Нари ахнула, упала сверху. Колени по обе стороны от его бёдер. Ладони в снег рядом с его головой. Лицо в десяти сантиметрах. Он не дал ей встать. Руки, стальные, обхватили её за спину, прижали так, что между ними не осталось ни миллиметра. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Его, бешеное. Её, рваное. — Холодно, — выдохнул он ей в висок. Губы коснулись кожи. Горячие. Сухие. — Но тебе будет тепло. Он дёрнул молнию своей куртки, чёрной, кожаной, ещё тёплой от его тела, и одним движением стянул с себя. Снег тут же впился в рубашку, в шею, в волосы. Он не вздрогнул. Только накинул куртку ей на плечи, как плащ. Тяжёлую. Пропитанную его запахом: бензин, табак, пот, он сам. Куртка была огромная. Рукава свисали до её колен. Воротник закрыл половину лица. Тепло. Сразу. Как будто он отдал ей свою кожу. — Минхо… — прошептала она в воротник. — Тише, солнце. Его ладони легли ей на поясницу. Под свитер Рейна. На голую кожу. Лёд. Но тут же, огонь. Пальцы дрожали, не от холода, от неё. Он прижал её ещё сильнее. Кости хрустнули. Губы снова на виске. Медленно. Секунда. Две. Потом ниже. К скуле. К уголку глаза. К солёной дорожке слёз. — Ты... холодно же, — выдохнул она ему в кожу. Голос хриплый, до дрожи. — Нет. Главное, ты не мёрзнешь. Она почувствовала, как его тело под ней покрывается мурашками. Рубашка намокла мгновенно. Снег таял на плечах, стекал за шиворот. Он дрожал. Мелко. Но не отпускал. Нари уткнулась лбом ему в шею. Кожа ледяная. Пульс, бешеный. Она вдохнула. Глубоко. Его запах. Снег. Кровь на костяшках. Тот самый. — Ты замёрзнешь, — прошептала она. — Пусть. — Дурак. Его руки скользнули выше. Под лопатки. Пальцы впились в кожу. Не больно. Просто, чтобы не исчезла. — Я год мёрз, — сказал он ей в волосы. — Без тебя, минус тридцать семь каждый день. Теперь хоть сверху тепло. Она не ответила. Просто прижалась ближе. Носом в его шею. Губами к ключице. Там, где кожа уже посинела. Снег падал. На её спину, под куртку, которую он отдал. На его волосы, ресницы, губы. Он не моргал. Только смотрел. Снизу вверх. Как тогда. Когда лежал на ней и шептал «останься». — Не уходи, — выдохнул он. — Я здесь. — Навсегда? — …Пока ты тёплый. Он засмеялся. Едва. Уголком губ. Той самой ухмылкой. — Тогда я буду гореть. Даже если лёд до костей. Она опустила голову. Губы коснулись его шеи. Случайно? Нет. Он вздрогнул. Всё тело. Руки сжались сильнее. — Нари… — Молчи. Она поцеловала ещё раз. Ниже. К ямке над ключицей. Солёно. Снег и кожа. Он выдохнул. Дрожь. Не от холода. — Я не отпущу, — прошептал он. — Я знаю. — Даже если будешь бить. — Буду. — Бей. Только не исчезай. Она подняла голову. Посмотрела на него. Снег на его ресницах. Губы посинели. Но глаза, живые. — Ты замёрз. — Ты жива. — Поднимайся. — Не встану. Пока ты сверху. Она вздохнула. Тяжело. Потом просто легла. Всей тяжестью. Щёкой на его грудь. Слушала. Сердце. Бешено. Его руки обняли её через куртку. Крепче. Пальцы в её волосах. Лёд. Но тёплый. — Домой? — спросил он тихо. — …Да. Он встал. С ней на руках. Легко. Как тогда. Когда нёс по снегу. Только теперь, она не сопротивлялась. Снег падал. На пустое место, где они лежали. Две вмятины. Одна большая. Одна маленькая. Вместе. Он пошёл. Не оглядываясь. Куртка на ней. Он, в одной рубашке. Дрожал. Но нёс. — Ты замёрзнешь, — сказала она ему в шею. — Зато ты, нет. Снег лупил по стеклу. Липкий, тяжёлый. Дворники скрипели, размазывая белую кашу. Машина Минхо пахла бензином и старой кожей. Нари сидела, утонув в его куртке. Рукава свисали. Она не поправляла. Его рука на её ладони. Пальцы ледяные, в ссадинах. Сжимал осторожно, но крепко. Словно она могла раствориться в снегу. Нари прислонилась к его плечу. Рубашка мокрая. Холодная. Но его тепло пробивалось. Едва живое. Он дышал с хрипом. Усталость в каждом вдохе. Плечи ссутулились, но он выпрямлялся. Ради неё. Всегда ради неё. Красный светофор. Машина замерла. Снег оседал на капоте. — Я не… — Нари сглотнула. Голос треснул. — Не окрепла. После всего. Он повернул голову. Губы коснулись её макушки. Еле-еле. Пахло табаком и болью. — Не говори, — голос низкий, надтреснутый. — Я понял. Она подняла взгляд. Его глаза — красные, воспалённые. Тени под ними глубже её собственных. Он знал. Всегда знал. Её ночи на Филиппинах, где море заглушало слёзы. Её уход к Рейну, когда она думала, что это конец. Её возвращение в Корею, где Рейн держал её, как цепь. Минхо бросил всё — бар, друзей, себя — и прилетел за ней. Нашёл. Как тогда, под дверью, в том же пальто, с тем же запахом бензина. — Ты всегда знал, — прошептала она. Горло сдавило. Он хмыкнул. Уголком губ. Улыбка, которая когда-то жгла. Теперь — тень. — Ты не прячешься, — сказал он. Сдавленно. Словно слова резали. Зелёный свет. Машина двинулась. Снег хрустел под шинами. Нари смотрела на его профиль. Щетина. Шрам на виске. Новый, свежий. Не её. — В аптеку надо, — выдохнула она. — Уже, — он кивнул на вывеску. — Две улицы. Она сжала его руку. Пальцы дрожали. Аптека светилась неоном. Зелёным, ядовитым. Минхо припарковался. Снег засыпал машину. Нари вышла, не глядя. Холод ударил в лицо. Его куртка грела, но не спасала. Внутри пахло лекарствами. Девушка за кассой жевала жвачку, листала телефон. Нари взяла мазь, обезболивающее, пластыри. Рана внизу живота ныла. Как всегда в холод. Минхо стоял рядом. Тень. Глаза — тяжёлые, цепкие. Его рука коснулась её поясницы. Случайно. Но кожа вспыхнула. Под свитером. Под болью. Он взял корзину. Бросил туда пачку презервативов. Быстро. Без слов. Нари замерла. Посмотрела на него. Его взгляд — острый, голодный. Улыбка — еле заметная, но твёрдая. Как будто говорил: «Я всё ещё тебя хочу. Всю. С твоей болью». Она отвела глаза. Щёки горели. Сердце стукнуло — впервые не от страха. Он шагнул ближе. Плечо к плечу. Его тепло било сквозь холод. Она сжала корзину. Напомнила себе: аптека. Не место для этого. Кассир пробила покупки. Нари сунула пакет в карман. Минхо открыл дверь. Как будто машина — не ржавый хлам, а что-то большее. Она села. Молча. Дом был не старый. Просто их. Пятиэтажка, где они жили до Филиппин. До ссор. До Рейна. Четыре года назад. Может, пять. Минхо не жил тут. Нари знала. Он нанял кого-то убраться — пахло моющим средством, не пылью. Лестница скрипела. Лифт мёртвый. Ключи звякнули. Дверь — 304, с царапинами. Внутри — тишина. Паркет чистый. Диван, где они спали, прижавшись. Кухня, где она резала кимчи, а он смеялся. Спальня, где всё умерло. Теперь всё чужое. Слишком чистое. Нари остановилась. Куртка упала на пол. Минхо поставил пакет на стол. Подошёл. Не касался. Просто стоял. Его дыхание — рваное. Усталость ломала его. Но он держался. Ради неё. — Сколько лет, — прошептала она. — Четыре, — ответил он. Голос треснул. — И два месяца. Она посмотрела на него. Глаза — тёмные, как река под мостом. Усталые. Но живые. — Ты считал? — Каждый день. Она засмеялась. Хрипло. Как треснувший лёд. Не от радости. От боли в рёбрах. — Ты невыносимый. — А ты здесь. Со мной. Нари смотрела на него. На руки, которые не касались. На мокрую рубашку. На лицо, которое любила. И ненавидела. — Я уехала с ним, — голос дрогнул. — С Рейном. Думала, это всё. — Но ты вернулась, — он сглотнул. Горло дёрнулось. — А ты за мной. — Всегда, кукла. Он протянул руку. Пальцы коснулись её щеки. Ледяные. Дрожали. Не от холода. Она закрыла глаза. Снег стучал в окно. Густой. Как тогда, когда они были целыми. До помады. До листка анализов. До Филиппин. До Рейна. Они здесь. В доме, который не их. Но мог бы быть. Минхо смотрел на неё. Нари стояла посреди комнаты, в его куртке, слишком большой. Плечи ссутулены. Глаза пустые, как река под мостом. Снег стучал в окно. Густой. Белый. Словно хотел засыпать их прошлое. Он сглотнул. Горло болело. Усталость давила на плечи, как бетон. Но он выпрямился. Ради неё. Всегда ради неё. — Иди в душ, — сказал он. Голос хриплый. — Замёрзла. Она кивнула. Еле заметно. Скинула куртку. Под ней — свитер Рейна. Серый. Потёртый. Минхо стиснул зубы. В груди кольнуло. Не от ревности. От вины. Если бы два года назад он не возвращался с работы молча, не падал в кровать, не игнорировал её тихие «привет» — не было бы Рейна. Не было бы Кореи. Не было бы этого. Нари шагнула к ванной. Остановилась. Посмотрела на него. Глаза — красные, воспалённые. Его отражение. — Брось его, — сказала она. Тихо. Про свитер. Минхо подошёл. Снял свитер с неё. Медленно. Пальцы дрожали. Не от холода. Ткань пахла чужим. Он открыл окно. Снег ударил в лицо. Бросил свитер вниз. В темноту. Утром какой-нибудь бомж подберёт. Пусть. Нари смотрела. Без слов. Только выдохнула. Легко. Как будто сбросила цепь. Он достал свою футболку. Чёрную. С пятном от кофе, которое она пролила пять лет назад. Протянул ей. — Надень. После. Она взяла. Пальцы коснулись его. Ледяные. Но живые. Дверь ванной закрылась. Вода зашумела. Минхо стоял. Слушал. Шум воды. Снег за окном. Своё дыхание — тяжёлое, рваное. Усталость грызла кости. Глаза горели. Он не спал трое суток. С моста. С её шагов в снегу. Но не показывал. Не мог. Не ей. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал две кружки. Её — с котёнком, треснувшую. Его — чёрную, без рисунка. Юджа-ча. Она любила. Он помнил. Всегда помнил. Даже когда не смотрел на неё. Даже когда возвращался домой и молчал. Дурак. Чайник закипел. Он заварил чай. Пахло цитрусом. Тёплым. Живым. Дверь ванной скрипнула. Нари вышла. В его футболке. Мокрая. Волосы липли к шее. Кожа красная от горячей воды. Она пахла так... Не описать простыми словами. Её запах. Клубничный шампунь. Её кожа. Она. Минхо замер. Просто смотрел. Сердце стукнуло. Сильно. Как тогда, пять лет назад. Он шагнул. Обнял. Крепко. До хруста. Её волосы мокрые, холодные. Пахли ею. Он уткнулся носом в её макушку. Вдохнул. Глубоко. Как будто мог вдохнуть её всю. С её болью. С её слёзами. С её уходом к Рейну. Она не сопротивлялась. Только прижалась. Ладони на его груди. Холодные. Дрожали. — Если бы мы так делали тогда, — прошептала она. В его рубашку. — Не было бы… — Знаю, — голос треснул. — Я был слепым. Она молчала. Только дышала. Тяжело. Как он. Он отвёл её к дивану. Усадил. Достал фен. Старый, с треснувшей ручкой. Включил. Горячий воздух ударил в лицо. Нари сидела спиной к нему. Плечи опущены. Хрупкие. Как будто могли сломаться от одного касания. Он сушил её волосы. Осторожно. Пальцы путались в прядях. Мокрых. Мягких. Она молчала. Только вздрагивала, когда он касался шеи. Случайно. Или не случайно. — Повернись, — сказал он. Тихо. Она повернулась. Лицом к нему. Глаза — красные, но живые. Положила голову ему на живот. Тяжело. Как будто отдала весь вес. Бормотала что-то. Тихо. Про снег. Про Филиппины. Про боль. Он не разбирал слов. Только слушал. Её голос. Её дыхание. Фен гудел. Его пальцы дрожали. Усталость била в виски. Но он сушил. Прядь за прядью. Она смотрела на него. Сквозь ресницы. Он смотрел на неё. Сквозь боль. — Ты устал, — сказала она. Еле слышно. — Неважно, — ответил он. Голос хрипел. — Ты здесь. Она закрыла глаза. Прижалась ближе. Лбом в его живот. Он выключил фен. Положил руку ей на затылок. Пальцы в волосах. Мокрых. Её. Снег стучал в окно. Густой. Белый. Как тогда, когда они были целыми. Теперь — не целые. Но вместе. Минхо вышел из ванной. Волосы мокрые, липли к вискам. Полотенце на шее. Футболка прилипла к груди — чёрная, мятая. Усталость грызла кости. Глаза горели. Но он выпрямился. Ради неё. Нари сидела на диване. В его футболке. С котёнковым пятном. Волосы ещё влажные, пахли клубникой. Она держала кружку. Пар поднимался, ловил свет лампы. Её пальцы дрожали. Ледяные. — Ты уже? — спросила она. Голос тихий, хриплый. Глаза — красные, но живые. Он кивнул. Она посмотрела на него. Сквозь ресницы. Его шрам на виске. Новый, свежий. Он заметил её взгляд. Сглотнул. Горло болело. Минхо сел рядом. Близко. Их колени коснулись. Лёгкий удар тока. Её кожа — холодная. Его — горячая, от душа. Он наклонился. Губы нашли её висок. Лёгкий поцелуй. Её запах — клубника, снег, она. Сердце стукнуло. Сильно. Нари не отстранилась. Только выдохнула. Плечи расслабились. Чуть-чуть. Он взял свою кружку. Чёрную. Без рисунка. Чай обжигал пальцы. Они пили молча. Она — маленькими глотками, губы дрожали. Он — одним долгим, чтобы прогнать холод в груди. Её локоть коснулся его. Случайно. Или нет. Минхо замер. Поставил кружку. Его рука легла на её запястье. Пальцы сжали. Осторожно. Её пульс — быстрый, рваный. Как его. — Холодно, — прошептала она. — Знаю. Он придвинулся. Её бедро прижалось к его. Тёплое. Живое. Она повернулась. Лицом к нему. Глаза — тёмные, глубокие. Как река под мостом. Он провёл пальцем по её руке. От запястья к локтю. Кожа вспыхнула. Её. Его. Нари наклонилась. Лбом в его плечо. Волосы задели его шею. Холодные. Немного мокрые. Он вдохнул. Её запах. Клубника. Боль. Она. Его рука скользнула ей на спину. Под футболку. Кожа — мягкая, горячая. Пальцы дрожали. Не от холода. От неё. Она молчала. Только дышала. Тяжело. Как он. Кружки пустели. Свет лампы тускнел. Снег стучал в окно. Густой. Белый. Минхо отставил её кружку. Нари не двигалась. Лбом в его плечо. Руки на его груди. Холодные. Но живые. Он встал. Поднял её. Легко. Как тогда, в снегу. Она не сопротивлялась. Обхватила его шею. Пальцы впились в кожу. Не больно. Просто крепко. Спальня пахла моющим средством. Чужая. Но их. Кровать заправлена. Простыни новые. Он опустил её. Мягко. Нари легла. Свернулась. Колени к груди. Его футболка задралась. Обнажила шрам. Тонкий. Внизу живота. Он отвернулся. Горло сжалось. Минхо лёг рядом. Не близко. Но достаточно. Его рука нашла её. Ладонь на её талии. Тёплая. Она вздрогнула. Но не отстранилась. Повернулась. Лицом к нему. Глаза — тёмные, уставшие. Но её. Он придвинулся. Их ноги сплелись. Её колено — в его бедро. Его рука — на её спине. Пальцы под футболкой. Кожа горела. Её дыхание — на его шее. Горячее. Рваное. — Спи, — сказал он. Голос треснул. — Не могу, — прошептала она. — Тогда просто лежи. Она прижалась ближе. Лбом в его грудь. Его сердце — бешеное. Её — рваное. Его пальцы гладили её спину. Медленно. Прядь за прядью. Волосы высохли. Пахли ею. Снег стучал. Мир сужался. До их дыхания. До их касаний. До их боли. Минхо закрыл глаза. Усталость била в виски. Но он держал её. Крепко. Как будто она могла исчезнуть. Нари дышала. Тяжело. Но ровно. Впервые за годы. Они не спали. Но лежали. Вместе. Живые.