Тот самый сумасшедший роман

Минхо проснулся первым — от тишины, мягкой и настоящей. Глаза открылись сами, он лежал неподвижно, боясь спугнуть покой. Потолок, трещина — старая карта их жизни. Нари дышала ровно, глубоко, без рваных всхлипов. Её спина к его груди — тёплая, живая. Рука его на талии, под футболкой, пальцы на шраме — не давят, просто держат. Он вдохнул: клубника, сон, она. Впервые за долгое время — выспался. Восемь часов. Может, девять. Пошевелился чуть — Нари нахмурилась во сне, брови сошлись, губы сжались. Минхо замер, сердце в горле. Болит? Сон плохой? Но она вздохнула, рука её сжала его запястье — тёплая, живая. Он расслабился, улыбнулся в её макушку. Нари открыла глаза позже. Свет серый, снег мягкий. Лежала в его руках, в его футболке, в его тепле. — Ты проснулся. — Да. — Давно? — Нет. Повернулась лицом к нему, нос к носу. Ресницы тёмные, глаза полузакрытые. Рука её на щеке — по щетине, тепло. Он прижал её ладонь своей, закрыл глаза. — Ты тёплый. — Ты тоже. Прижалась: лбом в шею, носом в ключицу, губами к коже — случайно. Он вздрогнул, обнял крепче, кожа к коже. — Не уходи, — в её волосы. — Не уйду. Подняла голову, посмотрела — глаза тёмные, живые, без боли. Он наклонился, губы к лбу — долго, тепло. Она выдохнула в шею. — Я здесь. С тобой. — Знаю. Лежали молча. Ноги сплетены, руки везде. Снег падал, мир белый, внутри — тепло. Минхо провёл пальцем по спине — от лопатки к шраму, остановился. — Есть хочешь? — Нет. — Пить? — Нет. — Тогда лежи. Она улыбнулась — едва, уголком губ, впервые за год. — Лежу. Притянул ближе, носом в волосы. — Ты пахнешь домом. — Ты тоже. Тишина тёплая. Час дня. Или два. Не важно. Нари положила голову на грудь, слушала сердце — ровное, сильное. Пальцы его в волосах, прядь за прядью. Подняла голову, глаза тёмные, тёплые. Он наклонился, коснулся губами её лба — долго, нежно. Нари выдохнула, прижавшись ближе. Лежали молча. Ноги переплелись, руки касались везде. Снег падал за окном, мир был белым, а внутри — тепло. Снег падал. Они — вместе. Живые. Тёплые. Дома Минхо проснулся от собственного дыхания — ровного, глубокого, без хрипа и тяжести в груди. Он лежал на спине, Нари — на его груди, её голова уютно устроилась под его подбородком, тёмные волосы разметались по подушке и его шее, одна прядь прилипла к коже, щекотала при каждом вдохе. Её рука была под его футболкой, ладонь ровно над сердцем — тёплая, чуть влажная от сна, пальцы слегка сжаты, как будто даже во сне она боялась отпустить. Он не шевелился. Просто смотрел: на её ресницы, длинные, тёмные, чуть дрожащие; на морщинку между бровей, которая появлялась, когда она хмурилась даже во сне; на губы — чуть приоткрытые, мягкие, с лёгкой трещинкой на нижней. Время остановилось. Два часа дня. Или три. Не важно. Минхо осторожно провёл кончиками пальцев по её руке — от запястья к локтю, медленно, как будто боялся разбудить. Кожа горячая, бархатистая, с лёгкими мурашками под его прикосновением. Нари пошевелилась, тихо вздохнула, но не проснулась. Он улыбнулся — едва заметно, уголком губ — и аккуратно высвободился из-под её веса. Она нахмурилась во сне, рука потянулась к пустоте, пальцы сжались в кулак. Минхо тут же положил свою ладонь на её талию, под футболку, прямо на шрам. — Спи, принцесса, — прошептал он в её макушку, голос хриплый, но мягкий. — Я рядом. Она расслабилась. Пальцы разжались, ладонь легла на его руку — тёплая, доверчивая. Минхо встал. Босые ноги коснулись паркета — холод пробежал по пяткам, но приятно, бодряще. Он пошёл в ванную, не включая свет. Душ. Горячий. Вода ударила по плечам, стекала по спине, смывала остатки вчерашнего снега, усталости, боли. Он закрыл глаза, подставил лицо струе, и впервые за долгое время не думал ни о чём. Только о ней. О том, как она дышала во сне. О том, как её пальцы сжимали его футболку, будто боялись, что он исчезнет. О том, как её тепло просачивалось в его кости, отогревая то, что мёрзло годами. Вышел. Волосы мокрые, капли стекали за шиворот. Полотенце на шее. Надел чистые боксеры, серые треники, чёрную футболку — всё старое, но чистое, пахло стиральным порошком и домом. Он вернулся в спальню. Нари сидела на кровати, прислонившись к изголовью. Его футболка сбилась, обнажив шрам — тонкий, бледный, но всё ещё живой. Волосы растрёпанные, глаза полузакрытые, но в них — не пустота, а что-то тёплое, едва уловимое. Она смотрела на него. — Ты ушёл, — голос сонный, хриплый, но без обвинения. — В душ. — Холодно было. Он подошёл. Сел на край кровати. — Сейчас согрею. Она кивнула. Встала. Ноги босые, паркет холодный. Он хотел подхватить её на руки, но она покачала головой, слабо улыбнулась. — Сама. В ванной — вода. Душ. Он слышал, как она тихо выругалась — то ли от горячего, то ли от холодного. Улыбнулся, представив, как она морщится, как волосы липнут к лицу. Пока она мылась, Минхо пошёл на кухню. Открыл холодильник — пусто, только яйца, хлеб, масло. Вчера не успели. Поставил чайник. Достал юджа-ча — она любила, он помнил. Пахло цитрусом, тёплым, живым. Нари вышла. В его футболке, слишком большой, рукава свисали до пальцев. Мокрые волосы липли к шее, кожа красная от горячей воды. Она пахла клубникой. И собой. — Ты готовишь? — спросила она, голос мягкий, с лёгкой насмешкой. — Пытаюсь. Она подошла. Обняла сзади. Руки скользнули под его футболку, ладони легли на живот — холодные, но живые. Он вздрогнул, мышцы напряглись под её пальцами. — Милая, ты холодная, — выдохнул он, но не отстранился. — Тогда грей, — прошептала она в его спину, носом в лопатку. Он повернулся. Обнял. Крепко. Её волосы мокрые, капали на его футболку, оставляли тёмные пятна. Он уткнулся носом в её макушку, вдохнул — клубника, вода, она. — Сядь. Я сделаю. Она не села. Осталась. Смотрела, как он режет хлеб — неровно, нож скользил. Как яйца шипят на сковороде, чуть подгорая. — Ты всё ещё не умеешь, — сказала она, улыбнулась — тихо, но искренне. — Учусь. Она засмеялась. Тихо, хрипло, но впервые за год — легко. Он выключил плиту. Поставил тарелки. Две. Яйца, хлеб, масло. Сели за стол. Она ела медленно, вилка дрожала в руке. Он смотрел — на её губы, на то, как она откусывает хлеб, как щёки чуть розовеют. — Таблетки. После еды. Достал из пакета. Обезболивающее. Мазь. Стакан воды. — Пей. Она взяла. Проглотила. Не спорила. Пальцы коснулись его руки — случайно, но он поймал её запястье, провёл большим пальцем по венам. — Болит? — Чуть. Он кивнул. Взял мазь. — Повернись. Она повернулась на стуле. Футболка задралась, обнажив шрам. Он нанёс мазь — осторожно, пальцы дрожали, не от холода, а от неё. Кожа горячая, шрам твёрдый под пальцами. — Холодно, — прошептала она. — Потерпи. Она молчала. Дышала. Глубоко. Его пальцы гладили кожу вокруг шрама, медленно, как будто могли стереть боль. Закончил. Наклонился. Поцеловал шрам — легко, губами, тёплыми. — Прости. — За что? — За всё. Она повернулась. Посмотрела. Глаза тёмные, глубокие, но без вчерашней пустоты. — Ешь. Он ел. Она смотрела. Пальцы её играли с краем кружки, ногти постукивали по стеклу. Потом — чай. Она пила маленькими глотками, губы обжигались, но она не жаловалась. Он допил одним, поставил кружку. — Выйдем? — спросил он, голос низкий, осторожный. — Куда? — В снег. Она кивнула. Одежда. Его куртка — ей, слишком большая, рукава свисали до колен. Его свитер — ей, серый, мягкий. Его шарф — ей, пах бензином и им. Он — в старой куртке, потёртой, но тёплой. Она взяла куртк Хеджу. Вышли. Снег хрустел под ногами. Она шла медленно, он — рядом, рука в руке, пальцы переплетены. Холод щипал щёки, но её ладонь грела. До отеля было не так далеко. Всего несколько кварталов. Он бы не отвёз ее далеко от себя. — Хеджу, — сказала она, голос приглушённый шарфом. Он кивнул. Пешком до отеля. Снег падал, лип к ресницам. Отель. Ресепшен. Хеджу за стойкой, улыбка настоящая. — О, вы! — глаза её загорелись. — Куртка, — Нари сняла, протянула. — Спасибо, — сказала она, голос мягкий. — Не за что, — Хеджу посмотрела на Минхо, на их руки, на её улыбку. — Вы... вместе? — Да. Наконец то, да. Хеджу кивнула. — Хорошо. Они вышли. Обратно. Домой. Лифт мёртвый. Лестница. Он подхватил её на руки — легко, как тогда, в снегу. Она не сопротивлялась, обхватила его шею, пальцы впились в кожу. — Тяжёлая. — Врёшь. Она не была тяжелой. Даже слишком лёгкой. Дверь. Ключи звякнули. Она сняла куртку, Минхо помог. Потом снял свою. — Душ? — спросила она, голос тихий, но твёрдый. — Вместе. Он замер. — Ты уверена? — Да. Ванная. Вода горячая. Пар поднялся, зеркало запотело. Они стояли под струёй. Он мыл её волосы — пальцы в прядях, пена скользила по плечам, по спине. Она мыла его — ладони по шрамам, по груди, по ключицам. Кожа к коже. Не говорили. Только дышали. Её пальцы дрожали, когда касались его шеи. Его — когда гладили её талию. Потом — полотенца. Мягкие. Тёплые. Он держал её, будто чуствовал что ей не легко. Даже если она не говорила. Она легла. Он — рядом. — Спи, — его голос был тихим, сонным, хриплым и таким родным. Она замерла на секунду. Будто продумовала, реальность ли это. Лишь потом ответила. — Не хочу. — Тогда лежи. Она прижалась. Лбом в его грудь. Носом в ключицу. Снег падал. Тяжёлый, белый. Напомная им о холоде. Они — вместе. Через столько. В той же стране, в той же квартире, а той же кровати. И в тех же футболках. Живые. Тёплые. Тот же день, ближе к вечеру. Снег за окном стал гуще, но мягче, будто укутал город в толстое одеяло. Они лежали в спальне, под одним одеялом — тёплым, пахнущим стиральным порошком и ими. Нари — на боку, лицом к Минхо, щека на его груди, ладонь под его футболкой, прямо над сердцем. Он — на спине, одна рука под её шеей, вторая — на её талии, пальцы медленно рисовали круги на коже под футболкой. Тишина была уютной, не гнетущей. Только их дыхание, да снег тихо стучал в окно. Нари подняла голову. Посмотрела на него. Глаза тёмные, но мягкие. — Знаешь, — прошептала она, голос сонный, но живой, — Я бы хотела котёнка. Минхо замер. Пальцы остановились на её спине. — Котёнка? — Да. Маленького. С серыми лапками. Чтобы мяукал по утрам. И спал у нас в ногах. Он улыбнулся — медленно, уголком губ, той самой ухмылкой, но без остроты. — Ты никогда не любила кошек. — Любила. Просто не говорила. Она уткнулась носом в его шею. Вдохнула. — Представь. Он будет бегать по квартире. Прыгать на шторы. Мы будем ругаться, кто его кормит. Минхо засмеялся — тихо, хрипло, но искренне. — Я буду кормить. Ты будешь спать. — Нет. Я буду вставать. В шесть утра. Чтобы он не мяукал. — Врёшь. Ты спишь до десяти. И это для тебя ещё рано. Она ткнула его пальцем в бок. Он вздрогнул. — Буду вставать. Ради котёнка. Он поймал её руку. Прижал к груди. — Как назовём? Она задумалась. Пальцы играли с краем его футболки. — Ммм… Снежок. — Оригинально. — А ты? Мистер оригинальность. — Барс. — Серьёзно? — Да. Чтобы боялись. Она засмеялась — тихо, в его кожу. — Он будет маленький. И серый. Не барс. — Тогда… Юки. Как из того фильма? — Юки, — повторила она. Голос мягкий. — Хорошо. Они молчали. Его пальцы снова гладили её спину. Медленно. От лопатки к пояснице. К шраму. Остановились. — А ещё, — прошептала она, — я бы хотела… чтобы ты не уезжал. Минхо напрягся. Легко. — Куда? — На работу. В Сеул. В Филиппины. В Бар. Куда угодно. Никогда, будб всегда со мной. Он сглотнул. Горло дёрнулось. — Я не уезжаю. — Знаю. Но… боюсь. Он прижал её ближе. Носом в волосы. — Не бойся. Я здесь. — Обещай. — Обещаю. Она молчала. Дышала. — А ещё… — голос её стал тише, — я бы хотела… чтобы ты готовил по утрам. Не яйца. А панкейки. С клубникой. — Я не умею. — Научишься? — Ради тебя — да. Она улыбнулась. В его шею. — И чтобы ты носил меня на руках. Каждый день. Он засмеялся. Тихо. — И чтобы ты… — она замялась, — целовал меня. Просто так. Без причины. Минхо замер. Он помнил как она говорила что она ненавидит когда он целует её просто так. Он всегда знал: "Она любит, просто не говорит". — Я и так целую. — Не так. Он наклонился. Губы к её лбу. Долго. Тёпло. Её запах ударил в нос. Родной до боли. — Так? — Да. Она прижалась ближе. — И чтобы мы… — голос дрогнул, — не ссорились. Никогда. — Не получится. — Почему? — Потому что ты упрямая. — А ты дурак. — Знаю. Она ткнула его снова. Он поймал её руку. Поцеловал запястье. Так где течет её кровь. Жизнь. Там где кожа чувствительная. — Но я твой дурак. — Да. Тишина. Тёплая. Его телефон завибрировал. На тумбочке. Громко. Мерзко. Минхо напрягся. Как струна. Нари замерла. Экран — «Кайл». Он не шевелился. — Не бери, — прошептала она. — Надо, милая. Подойдёт минуту. Он взял трубку. — Да. Голос на том конце — быстрый, нервный. Профессиональный , слишком грубый. Он сглотнул. Слушал внимательно. Она не слышала что говорит человек за тем концом телефона, но чуствовала. Что то точно произошло. Минхо отвечал слишком быстро. — Сейчас не могу. — Не могу. — Я сказал — нет. Повесил. Резко. Почти театрально.Нари смотрела. Глаза большие. — Ты… отказался? — Да. — Почему? — Потому что ты здесь. Она молчала. Он встал. Прошёлся по комнате. Три минуты. Взад-вперёд. Руки в волосах. Вернулся. Лёг. Она прижалась. Сразу. — Ты вернулся. — Да. — Быстро. — Три минуты. — Долго. Он засмеялся. Тихо. — Прости. — Не уходи больше. — Не уйду. Она уткнулась в его шею. — Обещай. — Обещаю. Его пальцы — в её волосах. — Юки будет спать у нас в ногах. И панкейки по утрам. И ты будешь носить меня на руках? — Да. Она улыбнулась. В его кожу. — И целовать. Просто так. Он наклонился. Губы к её лбу. — Так? — Да. Лампа в спальне горела тускло, отбрасывая мягкий жёлтый круг на простыни. Воздух пах юджа-ча, клубничным шампунем и их теплом. Нари сидела на краю кровати, ноги свесив вниз, босые пальцы едва касались паркета. Его футболка сбилась, обнажив низ живота — шрам бледный, чуть припухший. Минхо вошёл из кухни с маленькой коробочкой и стаканом воды. Шаги босые, почти беззвучные. — Время, — сказал он тихо, голос низкий, осторожный, как будто боялся спугнуть. Она кивнула. Не смотрела. Пальцы теребили край футболки. Он сел рядом. Близко. Колено к колену. Открыл коробку — две белые таблетки. Положил ей на ладонь. — Пей. Нари взяла. Проглотила. Вода холодная, обожгла горло. Она поморщилась. Он отставил стакан. Взял мазь. Тюбик холодный. — Ложись. Она легла на спину. Медленно. Футболка задралась выше. Шрам. Минхо нанёс мазь — кончиками пальцев, едва касаясь. Кожа вокруг шрама горячая, натянутая. Он двигался кругами, медленно, как будто гладил рану, а не лечил. Нари дышала ровно, но прерывисто. Глаза закрыты. — Больно? — прошептал он. — Нет. Он не верил. Пальцы стали ещё осторожнее. Потом — ладонь. Полностью. На живот. Тёплая. Тяжёлая. — Расслабься. Она выдохнула. Глубоко. Мышцы под его рукой дрогнули, потом ослабли. Он начал массировать. Медленно. Кругами. От шрама к бокам. Пальцы тёплые, сильные, но без давления. Только тепло. Только забота. Нари открыла глаза. Посмотрела на него. Глаза тёмные, полузакрятые. — Я хочу на работу, — голос тихий, почти шёпот. Минхо замер. Пальцы остановились. — Нет. — Я в порядке. — Нет. — Минхо… — Пока восстанавливаешься — нет. Она отвернулась. К подушке. — Я не инвалид. — Знаю. — Тогда… — Нет. Голос его твёрдый, но не грубый. Как стена. Она молчала. Он продолжил массаж. Тише. Медленнее. Ладонь легла полностью на живот — грела. — Ты упрямая, — прошептал он. — А ты дурак. — Знаю. Он наклонился. Губы к шраму. Легко. Тёпло. — Терпи. Она вздрогнула. Не от боли. — Ещё, — прошептала она. Он поцеловал снова. Ниже. Выше. Вокруг. Она закрыла глаза. — Спи, — сказал он. — Не хочу. — Тогда лежи. Он лёг рядом. На спину. Она — на бок, лицом к нему. Нога её между его ног, рука — на его груди. Голова — под его подбородком. Его рука — на её талии, пальцы под футболкой, на шраме. Вторая — в её волосах. Тишина. Он ждал. Дыхание её стало ровнее. Глубже. Пальцы расслабились. Она уснула. Минхо не спал. Смотрел в потолок. Трещина. Она хочет на работу. Упрямая. Сильная. Сломанная. А я — дурак. Который не умеет готовить. Который уезжал. Который не видел. Она спит, тёплая, живая. А я боюсь. Что проснётся — и уйдёт. Что шрам болит. Что я не вылечу. Что Юки будет спать в ногах, а я — один. Что она скажет «хватит». Но она здесь. Дышит. В моей футболке. В моих руках. И я не отпущу. Даже если буду гореть. Он прижал её ближе. Осторожно. Губы к её макушке. — Спи, принцесса.