Пусть только ветер знает наши мысли

Даже спустя час Альбус оставался за столом, поглядывая на недопитый чай. В голове крутились слова. "Ты ведь Альбус Дамблдор." Словно это объясняло всё, оправдывало все его успехи. Но если бы Аберфорт знал, как часто это имя становилось обузой, а не преимуществом. Да, его успехи в школе начались едва ли не с первого курса. Сначала это были блестящие результаты на экзаменах, затем победы в дуэльных турнирах и конкурсах по трансфигурации. Его имя стало синонимом гениальности: учителя хвалили его перед другими учениками, школьная газета писала о нём как о самом одарённом ученике за последние десятилетия. К пятому курсу слухи о "юном гении из Хогвартса" разлетелись за пределы школы. Журнал "Пророк" однажды даже опубликовал небольшую заметку, назвав его будущей звездой волшебного мира. И с каждым новым достижением ожидания только росли, а вместе с ними и груз, который он нёс на своих плечах. Но вместе с этим его успехи накладывали тень на тех, кто был рядом. Особенно на Аберфорта. Альбус прекрасно понимал, что по мере того как его имя становилось всё более известным, его младшего брата всё чаще сравнивали с ним. Учителя, даже неосознанно, ожидали от Аберфорта такого же блеска. Однокурсники, шутя, задавали вопросы вроде: "Ну, ты ведь брат Альбуса, значит, тоже что-то умеешь?" Аберфорт, упрямый и своенравный, отмахивался от таких замечаний, но Альбус знал, что за этой маской скрывалась боль. Младший брат не был лишён талантов — он прекрасно разбирался в уходе за магическими существами, любил природу и обладал врождённым чутьём, которому Альбус даже завидовал. Но его способности не подходили под яркие заголовки или почётные грамоты. А в мире, где слава Альбуса только росла, всё, что делал Аберфорт, казалось второстепенным. Иногда Альбус ловил на себе его взгляд — смесь зависти и горечи, которую тот никогда не озвучивал. И это терзало его больше всего. Он не хотел быть причиной этого разрыва, но как исправить ситуацию, тоже не знал. Чем больше он достигал, тем сильнее отдалялся от тех, кого любил, пусть даже и невольно. На улице совсем стемнело. Небо в этот июньский вечер сгустилось не по сезону — как будто кто-то выключил свет раньше положенного, и привычная прозрачная шотландская, светлая ночь вдруг свернулась в скомканную ткань дождя и туч. Он подошёл к окну. Из узкой щели потянуло сыростью, пахло мокрой землёй и чем-то тревожным — тем особым запахом, который предвещает грозу. Альбус вгляделся в темноту: в вышине дрожали очертания облаков, как будто кто-то нарисовал их углём по бархатному фону. Тучи медленно ползли, поглощая остатки дня. И вдруг из глубины памяти — как будто кто-то ударил его заклинанием — всплыло одно из тех летних утр. Время, когда всё казалось цельным и необратимо простым. Они с Аберфортом возвращались домой в предрассветный час — тихо, с заговорщицкой осторожностью, будто проникали в дом, который им не принадлежал. Дом был окутан тьмой, воздух — густой от ночной влаги, а Луна висела в стороне, словно монета, забытая на краю стола. Они пробирались на кухню, ступая босыми ногами по холодному камню, и почти всегда находили остатки пирога — сладкий, липкий с патокой или яблоками. Лучший кусок доставался тому, кто первым нашёл нож, а второй забирал, что останется. Они говорили шепотом. Слышно было, как тикали часы, как скрипели половицы где-то в глубине дома, и как дышали они оба — легко, в унисон. Тогда он ещё не знал, что таких мгновений будет немного. Что лёгкость быть рядом — дар, а не по умолчанию. Что не все отношения выдерживают испытание временем, даже если в них есть любовь. Именно эти минуты, эти до смешного простые ритуалы — делили еду, воздух, молчание, — всплывали теперь с болезненной чёткостью. Свет от свечи играл на стенах, а с печки потянуло уютным теплом. Мать что-то готовила на завтра. Но даже этот домашний покой не мог развеять напряжение, возникшее после разговора с братом. Альбус поднялся, убрал свою чашку — чай остыл, и он даже не помнил, пил ли его. Мгновение постоял с чашкой в руках, потом поставил её в раковину. Руки не знали, чем себя занять. Он подошёл к окну, облокотился на подоконник. Мать сидела в дальнем кресле у двери и вчитывалась в какие-то записи. Альбус знал, что она слушала каждое их слово. — Ты слушала наш разговор? — спросил он негромко, пытаясь уловить её реакцию. — Конечно, — тихо ответила она, не поворачиваясь. — Он так не думает, ты же знаешь? Альбус не стал спрашивать, что она имела в виду. Вопрос был риторическим. Он и сам видел, как изменился Аберфорт. Если раньше тот был весёлым, пусть и немного колючим подростком, то сейчас в его глазах поселилась некая тяжесть. Это были не просто следы взросления — это была усталость. — Я попробую поговорить с ним ещё раз, — сказал Альбус, словно извиняясь. — Может, мне стоит больше времени проводить здесь. С вами? Мать, наконец, повернула голову. В её взгляде читалась смесь усталости и печали, но где-то глубоко мелькнула тёплая искорка. — Ты делаешь для нас больше, чем должен, Альбус. Родители должны заботится о своих детях, а не наоборот… — мягко сказала она. — Мы это ценим. И он тоже. Просто... ему сложно это признать… И Альбус, если будет желание, зайди к Ариадне? Она, я думаю, тебя ждет. К сожалению, она не желает покидать комнату уже несколько дней… Альбус хотел ответить, но дверь резко распахнулась, и в комнату вернулся Аберфорт. В руках он держал какой-то потрёпанный лист бумаги. Его лицо было чуть взволнованным, но он пытался это скрыть. — Ты говорил про свой турнир, — начал он, не глядя в глаза. — Значит, ты правда выиграл кучу денег? — В нашей ситуации, можно сказать, и “кучу”, — подтвердил Альбус, скрестив руки на груди. — Тогда ты точно будешь знать, что делать с этим, — сказал Аберфорт, положив бумагу на стол. Альбус посмотрел на листок. Это был не просто какой-то старый клочок — это был долговой договор, на котором красным сияли магические печати. Даже не читая текст, он понял: сумма большая. Для них — огромная. — Что это? — медленно спросил Альбус, хотя уже знал ответ. — Долг, — выдохнул Аберфорт, — Я пытался помочь. Были кое-какие задолжности. Но… получилось не так, как хотелось. Мать тихо подошла ближе, её лицо помрачнело. Альбус бросил на неё быстрый взгляд, но она ничего не сказала, просто сжала руки в кулаки. — Ты заключил долговое соглашение? — медленно произнёс Альбус, словно не веря. — Ты же несовершеннолетний! Это незаконно. Таким, как ты, не имеют права выдавать займы или заключать подобные обязательства. И как ты вообще собирался их возвращать? Почему ты не сказал раньше? — Потому что ты бы сразу начал свой урок о том, как всё должно быть правильно, — огрызнулся Аберфорт. — А я пытался справиться сам. Вдруг бы ты вообще пропал до конца лета, как ты любишь! — Но я до сих пор не понимаю, как они вообще согласились дать тебе денег? — тихо спросила мать. В её голосе звучало не столько осуждение, сколько беспомощное изумление. — Я соврал, что мне уже шестнадцать… — буркнул Аберфорт, отводя взгляд. Альбус резко выпрямился. — Ты издеваешься? Это запрещено. Несовершеннолетним нельзя заключать такие сделки, тем более с магическим контрактом. Это могло закончиться… чем угодно! Ты хоть представляешь, во что ты нас втянул? — Конечно представляю! — вспыхнул Аберфорт, — Ты думаешь, я идиот? Я просто не хотел сидеть и смотреть, как всё валится! А ты... ты ведёшь себя так, будто только ты способен принимать решения! — Потому что я хотя бы пытаюсь думать наперёд! — отрезал Альбус. — Я учусь, я стараюсь, чтобы потом была возможность вытащить нас из этого. Чтобы у нас был шанс на нормальную жизнь, а не вечное выживание! — А пока ты учишься и «думаешь наперёд», тут, извини, всё рушится прямо сейчас! — крикнул Аберфорт. — И ты понятия не имеешь, каково это — оставаться здесь, среди этого хаоса, каждый день! Мы не можем вечно ждать, когда ты «вытащишь» нас! — А ты думаешь, твоё решение — это помощь? Подделать возраст, влезть в долги с процентами, о которых ты даже не подумал?! Это не помощь, это глупость! — Хоть что-то! Хоть что-то, блин! — выкрикнул Аберфорт. — Хоть один шаг, хоть одна попытка! А не вечное молчание и умный вид! — Довольно! — вдруг резко вмешалась мать. Голос её пронёсся по комнате, заставив обоих замереть. — Прекратите оба. Сию же минуту. Несколько секунд два брата просто тяжело дышали, глядя друг на друга, как будто дрались не словами, а руками. Альбус опустил взгляд, провёл рукой по лицу, будто стирая напряжение, затем вновь посмотрел на лежащую на столе бумагу. Магические печати всё ещё мерцали тёмно-красным, словно в их центре билось злое, упрямое сердце, не желающее умолкнуть. — Я разберусь, — тихо, но уверенно произнёс он. — Это можно уладить. Я найду, как расторгнуть соглашение. Но деньги нам всё равно придётся вернуть... — Он поднял глаза. — Куда ты их дел? — Раздал долги соседям. А остаток положил на наш семейный счёт, само собой, — ответил Аберфорт. — Предположу, что "остаток" — это почти ничего? — Верно предположишь, как всегда. — Ты можешь, хоть на минуту, выключить своё идиотское высокомерие? — А ты можешь не вести себя как придурок? — Замолчи, Аберфорт! Сейчас же! Что с тобой сегодня такое? — крикнула мать. Она резко обернулась к младшему сыну, в глазах — то ли страх, то ли непонимание. Аберфорт дёрнулся, словно от пощёчины, но не ответил.Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. — Аберфорт… стой! Остановись, пожалуйста… — позвала мать и бросилась за ним. Альбус остался в одиночестве и прошёлся по столовой, рука по инерции скользнула по спинке стула отца — тяжёлого, тёмного, давно пустующего. Всё остальное — казалось чужим. В полумраке этот дом казался ему совсем незнакомым. В гостиной он опустился на диван, тяжело, как будто последние силы покинули. Спина провалилась в мягкую обивку, а взгляд уставился в потускневшую лампу под потолком. Ноги сами нашли старый ковёр с вытертым узором, ещё из тех времён, когда мать время от времени принимала гостей. Из глубины дома, из комнаты Аберфорта, доносились приглушённые голоса. Мать говорила что-то быстро, с нажимом. Ответы брата были короче, грубее, временами почти неразборчивы. Он не слушал слова — лишь интонации, резкие, оборванные. Ссора продолжалась, только теперь — без него. Он закрыл глаза. Только сейчас осознал, что провёл в доме уже несколько часов, но так и не поднялся наверх — ни в свою комнату, ни к Ариане. Её комната находилась на самом верхнем этаже, на чердаке, где воздух всегда был чуть прохладнее ночью. И с этим осознанием пришло другое, почти постыдное: иногда ему хотелось быть здесь гостем. Просто зайти, посидеть немного, выслушать новости — и уйти. Как чужой, у которого есть дверь, выход, свой путь обратно. Мысль об этом возникала редко, но она была — быстрая, как укол, и всегда оставляла след. Он ненавидел себя за неё, но не мог стереть её окончательно. Иногда ему казалось, что жизнь без семьи была бы проще. Легче. Что, не будь вокруг этой ответственности, этой хрупкости на каждом шагу, он смог бы дышать свободно. Он никогда не говорил этого вслух. Но мысль приходила. Он зажмурился. Глубоко вдохнул. Проглотил всё, что подступило к горлу. Ариана. Он должен был зайти к ней. Он знал, что она наверняка всё слышала — даже если не слова, то суть. Она всегда чувствовала напряжение, будто оно проходило сквозь стены. Он представил её в кресле у окна, где шторы задернуты не полностью, а свет ложится на волосы тонкой золотистой полосой. Возможно, она ждёт. Возможно, нет. Он хотел пойти. Но не сейчас. «Завтра», — подумал он. — «Когда я снова стану кем-то, кто умеет быть братом».