Пусть только ветер знает наши мысли

Прошла почти неделя с тех пор, как Альбус вернулся из Эдинбурга. Долг был улажен и лавка с тусклыми витринами осталась где-то далеко, в другом городе. В доме всё снова шло своим чередом: утро начиналось с мерного стука ножа по разделочной доске и звона фарфора; солнечные пятна лениво передвигались по полу, как будто искали себе место; Всё вошло в знакомый ритм и в доме снова воцарила прежняя упорядоченность. С Аберфортом они почти не разговаривали. Не из-за обиды — скорее, из-за беззвучного согласия не трогать то, что слишком долго оставалось неразрешённым. Они разминались в кухне и гостиной, обедали в разное время, иногда случайно сталкивались в саду. Однажды утром Альбус застал брата, разбирающего птичью клетку на веранде. Тот поднял взгляд, кивнул — и снова склонился над железной дверцей, как будто всё ещё пытался найти нужный ключ. Альбус не настаивал. Странно, но он и сам не чувствовал желания что-то объяснять. Слов становилось всё меньше, и это переставало его тревожить. Дни шли спокойно. Он просыпался рано, иногда ещё до рассвета, спускался на кухню, чтобы заварить чай, и вчитывался в свежий выпуск Пророка. Кендра к тому времени уже хлопотала: ставила кашу, замешивала тесто и переодически проверяла хлеб в печи. Могла вслух заметить, что после обеда будет ветренно, что нужно бы купить муку или заглянуть в лавку за новой скатертью. Заодно резала морковь и лук для обеда — как будто всё шло своим чередом, и обед начинался ещё до завтрака. Она двигалась уверенно, с тем привычным усердием, в котором было больше порядка, чем спешки. Ариана в эти дни была особенно тихой, но не угрюмой. Она гуляла по саду, раскладывала камешки на дорожке по собственным правилам, и каждый вечер просила брата посмотреть, что у неё получилось. Он подходил, садился рядом и молча смотрел, как разноцветные камни складываются в странные, но не лишённые логики круги. — Это защита, — говорила она однажды вечером. — Чтобы ветер не унёс наш дом. — Дом стоит на камне, да и сам из камня, Ариана, — мягко заметил он. — А ветер не всегда спрашивает. Он не знал, что на это ответить, и просто оставался рядом. Временами он ощущал странный покой — не тот, который приходит от гармонии, а скорее от ясности. Всё, что нужно было сделать, сделано. Всё, что нельзя изменить — признано. И в этом была какая-то взрослая, горькая простота. Вечером, на следующий день после его возвращения из Эдинбурга, Кендра вошла в гостиную с тем выражением лица, по которому сразу становилось ясно — она о чём-то уже решила. В руках был конверт. Она подошла к креслу, медленно опустилась, не торопясь заговорить, как будто слова уже были готовы, но требовали последнего усилия. — Я перевела тысячу галлеонов на наш счёт в банке, — сказала она, опускаясь в кресло. — Продала две последние драгоценности. Те, что остались от бабушки. Альбус отложил книгу. Внутри у него всё сжалось. — Мам… Ты не должна была. Это ведь всё, что у нас оставалось из фамильного. Они передавались по... — По линии женщин, Альбус, — перебила она ровно. — И, я как ты можешь заметить, как раз женщина. Он не ответил сразу. Слова встали поперёк горла, слишком горячие и слишком личные. Он посмотрел на мать — на её руки, такие маленькие и сильные, на усталые глаза, в которых не было ни упрёка, ни сомнения. — Это было правильное решение, — добавила она, потирая пальцы. — Я, наверное, должна была сделать это ещё год назад. Хранить всё это — бессмысленно. И зачем, если мои дети ссорятся в этом доме, а потом не разговаривают неделями друг с другом? Кендра ненадолго замолчала, будто прислушиваясь к собственной мысли, и провела ладонью по колену, разглаживая складку на юбке. В этом жесте было что-то деловое, почти машинальное — как и в её голосе, когда она продолжила: — Надеюсь, этого хватит. На ближайшие годы хотя бы. Чтобы вы оба могли выбрать, чем заняться дальше. Без долгов и без… Он кивнул, не зная, как поблагодарить. Было неловко, но он чувствовал благодарность — тихую, глубокую — и вместе с ней что-то вроде стыда, которому сам не мог найти причины. — Спасибо, — наконец сказал он. — Но всё равно… мне жаль. — А мне — нет, — ответила она просто. — Я сделала то, что должна. И я уверена, что твоя бабушка и отец бы одобрили.

***

Ближе к вечеру ветер усиливался, и Кендра попросила их закрыть ставни. Они с Арианой делали это вместе — девочка поднималась на табурет, чтобы достать до задвижки, и всегда просила, чтобы он стоял рядом. Она боялась не упасть, а пропустить момент, когда день окончательно закончится. Он однажды спросил — почему именно этот момент? Она пожала плечами: “Чтобы знать, когда начинается ночь. И что я не одна.” В тот вечер он долго не мог уснуть. В доме было темно, только в коридоре горела лампа, оставленная кем-то из них. За окном сыпался дождь — редкий, тонкий, но настойчивый, как шёпот. Здесь, в Шотландии, даже если днём солнце стояло высоко и воздух казался сухим до прозрачности, это ничуть не гарантировало ясную ночь. Дождь приходил, как забытая мысль — поздно, но неизбежно. Он подошёл к книжной полке, провёл пальцами по корешкам. Некоторые книги были отцовские, с выцветшими записями на полях, другие — его собственные, с подстрочными пометками, которые уже не имели смысла. Он достал томик Плутарха и держал его в руках, пока не понял, что не собирается читать. С тех пор, как он вернулся из Эдинбурга, дни складывались в вязкий, бесшумный узор. Он всё ещё ждал, но уже не знал — чего именно. Может быть, самого себя. Или момента, когда кто-то всё-таки скажет вслух, что делать дальше. Он вглядывался в своё отражение в тёмном стекле — будто видел себя впервые: не незнакомца, но и не того, кого знал. Он не знал, куда идти дальше, и не был уверен, должен ли вообще куда-то идти. Мысли о будущем возникали глухо и беспорядочно — не тревожные, но и не обнадёживающие. Может быть, стоит подумать о работе? О том, где он будет жить? О чём-то, что придаст дню форму, а не только тень. Наверное, стоило бы завтра сесть и разослать письма — в комитет по международному магическому сотрудничеству, в архив при Министерстве, возможно, даже в Академию волшебников в Дублине. Некоторые профессора ещё в Хогвартсе говорили, что ему откроются любые двери, если он постучит. Но теперь он не был в этом уверен. Как будто что-то в нём замедлилось, сжалось — и пока не позволяло сделать даже первый шаг. Что ж, если подождать до осени — разве это что-то изменит? Что плохого в паузе длиной в сезон? Возможно, через пару месяцев всё станет яснее.