Пусть только ветер знает наши мысли

Они вышли с опозданием. Альбус был готов вовремя — в семь. Даже чуть раньше: накинул пиджак, застегнул манжеты, отошёл от зеркала и сел у окна, где вяло шелестела газета на сквозняке. Часы на стене отсчитывали минуты с такой аккуратностью, что тишина казалась нарочно подчеркнутой. Геллерта не было. Он не появился ни в семь, ни в десять минут восьмого. Альбус успел пролистать три разных издания: старую Die Presse, свежий номер Le Progrès Magique и тонкую брошюру на старонемецком, втиснутую под стопку с утра. Ничего из прочитанного не задержалось в голове. Только ощущение бумажной пыли на пальцах — сухое, чуть липкое. В 19:45 он уже собирался встать. Просто выйти. Пройтись, подышать. И тут дверь открылась. Не хлопком — мягко, но с тем резким звуком притвора, который говорит, что человек двигался быстро. Геллерт вошёл чуть сбивчиво — не запыхавшийся, нет, но будто всё ещё двигался по инерции. Он остановился, откинул волосы и сказал: — Извини, я задержался. Пойдём? Элиот с Густавом уже там. В другой руке он держал пару конвертов — плотные, без маркировки, перевязанные чёрной лентой. Альбус только кивнул. Они вышли. На улице оказалось холоднее, чем ожидалось. Июль, напомнил себе Альбус, поправляя ворот. Середина лета — по всем признакам. Но Вена словно не знала об этом. Ветер нёс с собой воздух, тонкий, сырой, от которого не спасают ни шарф, ни ладони в карманах. — Недолго идти, — сказал Геллерт, глядя прямо перед собой. — Минут десять. Не больше. Он шагал быстро, чуть вперёд. Не оборачиваясь. Альбус шел рядом — не отставая, но и не сравниваясь по линии. Так шли люди, не желающие говорить. Или желающие, но пока не готовые. И всё же, пара слов прозвучала. — Всё в порядке? — спросил Альбус, стараясь, чтобы это не прозвучало ни как допрос. — Почти, — отозвался Геллерт, не замедляя шага. — Просто надо успеть. Ветер усилился. Они свернули в более узкую улицу, где уже начали зажигаться первые фонари — на фоне тёмных туч и низких облаков улица казалась темнее, чем должна быть в это время. Мостовая блестела. Геллерт явно продолжал что-то прокручивать в уме. Иногда — морщил лоб, как будто вспоминал формулировки. Иногда — чуть приподнимал подбородок, будто сверял слова в голове с тем, что должен будет сказать вслух. Он был не рядом — он уже был там, на три шага вперёд, где обсуждение, решения, сигналы. А потом они вышли к особняку. Альбус не знал названия улицы — табличка осталась позади. Но здание было внушительное. Широкий фасад в серо-каменной гамме. Два балкона — строго, симметрично. Дверь из тёмного дерева с латунной ручкой, выше — герб, неяркий, словно стертый временем. За шторами свет. Геллерт остановился на секунду. Повернулся к нему, глядя спокойно. — Добро пожаловать в мой дом, — сказал он. И только после паузы добавил: — Точнее — в его старую версию. Он взялся за ручку. Внутри зазвучали шаги. Геллерт не постучал. Дверь открыли изнутри — почти сразу. Высокий мужчина в строгом чёрном костюме коротко кивнул и отступил в сторону. Альбус переступил порог. Через мгновение они оказались в совершенно другой реальности. Гостиная была огромной и утончённой, с высокими, почти дворцовыми потолками, украшенными лепниной. Тяжёлые бархатные портьеры скрывали окна, и комната утопала свете старинных светильников. Уже собрались несколько человек, и пространство заполнялось приглушёнными голосами, шёпотом и смехом. Альбус огляделся, чувствуя себя чужим и отстранённым, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения. Каждый гость в этой комнате казался уверенным в себе и предельно серьёзным, словно они собрались здесь не просто для разговора, а для того, чтобы принять судьбоносное решение. Альбус невольно ощутил на себе несколько любопытных и оценивающих взглядов. Он отметил богатую обстановку гостиной, изящную мебель и старинные портреты, будто всё это должно было подчеркнуть значимость встречи и её участников. Осматривая собравшихся внимательнее, Альбус заметил, что в комнате находились далеко не одни австрийцы. Среди гостей выделялись небольшие группы волшебников из Англии, Франции, Ирландии и, как ему показалось, несколько человек из Восточной Европы. Они держались чуть в стороне, негромко переговариваясь между собой на разных языках, и Альбус почувствовал, что оказался в самом центре чего-то значительно большего и масштабного, чем предполагал сначала. Это не было случайной встречей единомышленников, а скорее организованным союзом, объединённым общей целью. Геллерт, напротив, казался частью этого мира — уверенный, спокойный, с едва заметной, горьковатой усмешкой на губах. В его взгляде было что-то притягательное и одновременно опасное, словно он обладал властью, ещё не проявленной до конца, но готовой прорваться наружу в любой момент. Он обменялся взглядами с несколькими волшебниками, легко улыбнулся кому-то, словно подтверждая, что находится в своей стихии. К ним почти сразу подошёл Элиот. Он кивнул Геллерту — сдержанно, но точно, будто подтверждая нечто заранее оговорённое. Тот ответил так же — без слов. Следом, не сказав ни слова, Геллерт повернулся и растворился в людях. Альбус остался с Элиотом. Это не выглядело ни случайностью, ни вежливым жестом. Скорее — частью плана: расставленных фигур, где каждый знает, к какому столу должен подойти и в чьём присутствии остаться. В их молчании не было неловкости, но было ощущение: да, это снова повторяется. И так и должно быть. Элиот оглянулся мельком, будто проверяя, не помешают ли им. Потом сказал: — Он чуть не опоздал. Для него это редкость. — Бывает, — ответил Альбус. Они оба на мгновение замолчали. Альбус огляделся. Гостей становилось больше. В дальнем углу, у книжного шкафа, он заметил мужчину в тёмно-серой мантии — чуть выше среднего роста, с прямой осанкой и резкими чертами. Волосы — русые, чуть вьющиеся, лицо — выразительное, но не мягкое. Что-то в нём напоминало полевого офицера, хотя на нём не было ничего военного. Только взгляд, способный одновременно читать и запоминать. Он сразу узнал в нём человека, которого видел пару дней назад в той таверне с Геллертом. — Это Лихтман? — спросил Альбус. — Да, — кивнул Элиот. — Густав. Потом добавил: — Из газет, наверное, уже читал. — Немного, — признал Альбус. — Открытый мир волшебников? — Именно. Это их с Геллертом линия. Познакомились, кажется, на одном мироприятии — в Праге или Берлине. Быстро нашли общий язык. Удивительно быстро, если честно. С тех пор работают в паре. Мне иногда кажется, что он стал частью нашей семьи. — И что теперь? — спросил Альбус, не отрывая взгляда от Лихтмана. — Теперь это не просто идея. Они вышли на уровень, где о них говорят вслух. В министерстве. В газетах. На кафедрах. Формулировки аккуратные, конечно — никто не хочет попасть под пресс. Но сам факт, что выносят на обсуждение — уже шаг. — И что именно обсуждают? — Право волшебника не скрывать свою суть, — ответил Элиот. — Право открыто использовать магию в обществе, где это не вызывает страха. Разумеется, с оговорками. С контролем. Но — без маски. Без постоянной оглядки. Они называют это «естественным сосуществованием». Радикалы — «провокацией». Министр — «потенциальным риском для стабильности». Альбус повернулся к нему. — Ты поддерживаешь их? Элиот чуть пожал плечами. — Я помогаю. Это не одно и то же. Я вижу, куда они идут, и знаю, как не дать им сорваться. Пока. Но да, кое-что в этом меня цепляет. Особенно когда вижу, как на это реагируют другие. Вплоть до истерики. Альбус кивнул. В комнате зазвучал чей-то громкий смех — не веселый, а демонстративный. Кто-то поднимал бокал. Элиот заметил его взгляд и спросил, легко: — Нервничаешь? Альбус чуть замедлился, прежде чем ответить. — Пока нет. Но чувствую, что начну. Элиот усмехнулся — не громко, но с тем оттенком, в котором читалась ирония к происходящему, а не к собеседнику. — Не стоит. Это всё просто приём. Сегодня. Геллерт, конечно, относится к нему как к чему-то судьбоносному. Альбус повернулся чуть ближе: — Почему? Элиот склонил голову вбок, как человек, которому вопрос пришёлся по вкусу. — А это интересно. Видишь ли, если ты заметил, сегодня здесь много иностранных гостей. Из разных мест — даже пара лиц, которых я не ожидал. Ты понимаешь, что это значит? Альбус слегка кивнул: — Более или менее. — Министр и его окружение любят оперировать одним аргументом: мы не живём в изоляции. Нас много. Волшебники есть в других странах. А значит, мы не можем позволить себе роскошь принимать решения в одиночку. Раскрытие — это эгоизм. А международное напряжение — неприемлемо. В общем, классическая игра: «давайте сначала спросим у всех». Альбус усмехнулся краем губ. — Теперь понятно. — Вот и Геллерту это тоже понятно, — сказал Элиот. — Поэтому и приём. Поэтому и гости. Он показывает: мы — не в тени. Мы — не одиноки. Он сделал паузу, переводя взгляд на дальний угол зала, где группа волшебников в приглушённых серо-зелёных мантиях о чём-то спорила на норвежском. Один из них держал трость с резным набалдашником в виде совы. — И всё же, — сказал Альбус, — какая у Геллерта роль во всём этом? Элиот повернул голову. Говорить начал не сразу, как будто подбирал версию. — По сути, он и Лихтман начали это. С нуля. Почти два года назад. Один — как система. Второй — как искра. Они вдвоём собрали первых единомышлеников, начали обсуждать, вытаскивали аргументы, шлифовали риторику. И теперь это уже не частное дело — это повестка. Обсуждаемая. Мощная. Альбус удивлённо посмотрел на него. Но не перебивал. Элиот чуть улыбнулся: — Удобно, на самом деле. Густав — лицо. Он публичен, он говорит. А Геллерт, при всей своей дерзости… не очень любит внимание. Особенно — когда фотокамера, блокнот, прямой вопрос. Альбус кивнул медленно: — Это меня удивило. Он кажется… другим. — Он и есть другой, — сказал Элиот. — Просто не всё сразу. Он умеет быть резким, умеет зажигать — но когда это нужно. Всё остальное — чаще уединение. И такие вечера его выматывают больше, чем он покажет. Альбус не ответил сразу. Вспомнил, как тот молчал на лестнице, как уходил, не оборачиваясь, как держал в руках конверты, словно это единственное, на чём можно сосредоточиться. Да. Это всё становилось понятнее. И ещё понятнее становилось другое — он не знал Геллерта. Совсем. Он поехал с человеком, которого, как думал, понимал. Но, видимо, тот показывал ровно столько, сколько было удобно. Сколько могло понравиться. За последние дни он узнал, что у него есть младший брат. Что отец живёт в другой стране — и, судя по скупым упоминаниям, контакта между ними почти нет. Что Геллерт не просто говорит — делает. Не обсуждает — действует. И вся эта идея, весь этот дом, эти люди — не случайность, а результат. Сжатая, точная последовательность шагов, проделанных без пауз и сомнений. Элиот чуть наклонился и легко коснулся его плеча: — Извини, что отрываю тебя от твоих мыслей. Но можете выпьем? Альбус кивнул. Они прошли вдоль стены, где на узком сервировочном столике были расставлены бокалы — ровно, почти по линейке. Оба выбрали белое вино. Оно оказалось прохладным, сдержанным, без резких нот. Глоток оставлял после себя чистый, едва уловимый вкус — что-то фруктовое и свежее. Он обернулся. В другой части зала, ближе к окну, он всё-таки заметил Геллерта. Тот стоял в окружении — три, может, четыре человека, одетые строго, почти безлико. Они говорили вполголоса, но один из них смеялся, сдержанно, с подчёркнутой вежливостью. Геллерт держал в руке бокал — не вина. Цвет был янтарный, тёплый и плотный. Альбус узнал его сразу. Тот самый виски, что они пили тогда, в таверне. Обманчиво мягкий, но с точным ударом. Он даже не удивился — только отметил про себя: да, стоило бы держаться от этого напитка подальше. Вечер тянулся долго. Постепенно толпа начала редеть, некоторые гости прощались, обещая безоговорочную поддержку. Геллерт разговаривал с кем-то из французов, когда его взгляд остановился на Альбусе. Глаза их встретились на долю секунды, и в этом взгляде Альбус увидел нечто иное, чем гордость или самоуверенность — он увидел ожидание, словно Геллерт ждал его одобрения, понимания или даже поддержки. Наконец, спустя еще час, Геллерт приблизился к нему. Все уже разошлись, гостиная была почти пуста, свет свечей отбрасывал причудливые тени на стены. Геллерт подошёл близко, остановился и пристально посмотрел на Альбуса, словно пытаясь понять, что тот думает, что чувствует, что собирается сказать. — Ты слишком молчалив, Альбус, — сказал он негромко, почти интимно, глядя ему прямо в глаза. — Тебе не нравится то, что ты увидел здесь? Альбус выдержал паузу, не отводя взгляда, чувствуя, что сердце его бьётся болезненно и быстро. — Ты отлично всё организовал, но я все также думаю, что ты идёшь по очень странному пути, — ответил он наконец, голос его был тихим, но твёрдым. — Ты собираешься бросить вызов всему миру. Хоть понимаешь, чем это может закончиться? Геллерт слегка улыбнулся, но в его улыбке была печаль и что-то ещё, едва уловимое, словно он уже видел последствия своих действий, но не мог или не хотел остановиться. — Да, я понимаю, — сказал он, наклонившись чуть ближе. — Но другого пути нет. Мир никогда не изменится, если мы будем бояться последствий. Геллерт вдруг оживился и взял со стола ещё бокал виски, сделав большой глоток, словно пытаясь утопить свои сомнения или, возможно, усилить решимость. И только тогда Альбус понял: он, скорее всего, уже пьян. Не в очевидной, грубой мере — но достаточно, чтобы границы между контролем и азартом начали стираться. — Пойдём, я покажу тебе дом, — предложил он внезапно, улыбнувшись шире, уже не скрывая лёгкого опьянения. — Я вырос здесь, и в этих стенах спрятаны все мои секреты. Возможно, ты поймёшь меня лучше. Альбус неуверенно кивнул, и они медленно пошли по длинному коридору. Потолки были высоки, стены — насыщенно тёмные, из тех, что поглощают свет. Геллерт, не сбавляя шаг, продолжал пить. Виски, оставшееся в бокале, то и дело плескалось на стекло, но не проливалось — пальцы удерживали точно. Он рассказывал. Сперва — о портретах: кто изображён, кем был, что унаследовал. Одни предки — венские аристократы, другие — политики. Один из них, по словам Геллерта, был вычеркнут из семейных хроник после того, как сбежал из семьи и женился на маггле. Они проходили мимо зала с полуоткрытой дверью, где темнели занавешенные зеркала. Геллерт, не оглядываясь, бросил: — Здесь я учился первым заклинаниям. Точнее — пытался. Комната была заколдована: любое неверное движение — и стены становились мягкими. Отец считал это безопастным. Потом были ниши, альковы, даже низкий проём в стене, куда, по словам Геллерта, он прятался в детстве, если не хотел заниматься на каникулах. Говорил с усмешкой, но голос становился всё более раскованным. Он рассказывал легко, без нарочитой откровенности, скорее как человек, который давно сжился со своим прошлым и теперь смотрит на него сквозь алкоголь и усталость. — После смерти матери мы остались тут вдвоём, — добавил он, когда они оказались на втором этаже. — Я проводил здесь только лето, а Элиот жил постоянно. Отец приставил к нему дворецкого, двух эльфов, всё как полагается. А сам уехал в Женеву. Он замолчал. Пальцы обвили бокал, как будто в этой форме — правильной, знакомой — он искал равновесие. Альбус удивлённо посмотрел на него: — Я никогда не задумывался… Есть школы, куда не нужно уезжать? Я думал, почти все — как Хогвартс или Дурмстранг. Пансионаты. Геллерт кивнул: — Большинство — да. Но есть и другие. Особенно в больших городах. Несколько школ в Европе устроены так, чтобы ученики могли жить дома. У Элиота была именно такая. Это удобно, если есть возможность. Или если семья считает, что ребёнок должен расти при доме, а не среди чужих. Наконец они дошли до его комнаты. Геллерт распахнул дверь, и Альбус невольно ощутил холодок, пробежавший по спине. Комната была просторной, но мрачной и холодной. Тёмные шторы на окнах, массивный дубовый стол, заваленный книгами, некоторые из которых выглядели старыми и зловещими. Альбус приблизился и рассмотрел названия — книги по тёмной магии, запрещённые и опасные. На стене висел странный артефакт, напоминающий амулет, вокруг которого ощущалась аура холода и тревоги. — Здесь я провёл лучшие годы, — проговорил Геллерт, слегка качнувшись, смотря на Альбуса со странным блеском в глазах. — Здесь я понял, что значит настоящая сила и настоящая свобода. Альбус молча смотрел на комнату, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия чего-то страшного и неизбежного. Он повернулся к Геллерту, но увидел перед собой впервые не друга, а человека, одержимого собственной идеей и собственной тьмой. Геллерт медленно прошёл к столу, провёл пальцами по старинной обложке одной из книг и вздохнул глубоко, словно впитывая силу этих страниц. Альбус следил за каждым его движением, чувствуя, как между ними возникает пропасть — не физическая, а гораздо более глубокая и пугающая. — Ты читал всё это? — спросил Альбус, стараясь придать голосу спокойствие. Геллерт усмехнулся, бросив на него короткий взгляд через плечо. — Конечно. Как можно понять природу магии, не узнав её тёмную сторону? — Он подошёл ближе, держа в руках книгу в чёрном кожаном переплёте. — Магия не бывает ни доброй, ни злой, Альбус. Это лишь сила. А силу нужно понимать и контролировать. Альбус задумался над его словами, но впервые почувствовал, что внутри него растёт несогласие. — Но какой ценой, Геллерт? — тихо спросил он. — Ты ведь знаешь, что такие книги несут не просто знания. Они могут изменить того, кто их читает. Геллерт резко вскинул голову, глаза его блеснули каким-то внутренним огнём. — Ты боишься этих книг, потому что боишься себя, Альбус, — сказал он твёрдо. — Но я не боюсь. Я принимаю всё, что может дать мне силу. Альбус почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он понимал, что на самом деле не знает Геллерта — не знает его так, как думал. Этот человек, которого он считал близким, был ему незнакомцем, погружённым в мрак, который Альбус всегда боялся увидеть в самом себе. — Я думал, что знаю тебя, — сказал Альбус, почти шёпотом, глядя на Геллерта с горечью. — Но теперь я не уверен. Эти книги, эти артефакты... Ты никогда не говорил о том, насколько далеко зашёл. Геллерт усмехнулся снова, но в этот раз горько и печально. — Потому что ты не хотел этого знать, Альбус. Ты видел во мне только то, что хотел видеть. И до сих пор ты боишься признать, что мы не так уж и отличаемся друг от друга. — Он сделал паузу, тяжело вздохнув. — Может быть, ты прав. Может быть, ты действительно не знаешь меня до конца. Но ты можешь узнать… Альбус замолчал, чувствуя, как эти слова проникают глубоко в его душу, оставляя после себя тревожный осадок сомнений и страха. Он смотрел на Геллерта и понимал, что ему предстоит принять решение, которое определит всю его дальнейшую жизнь. Вопросы, которые он хотел задать, были слишком тяжёлыми, но он не мог уйти, не узнав ответов. — Ты когда-нибудь использовал эти знания против кого-то? — спросил он внезапно, его голос был тихим. Геллерт долго молчал, а затем медленно, очень медленно кивнул: — Да. Но только против тех, кто стоял на пути. Иногда нельзя изменить мир, не сломав тех, кто мешает этому. Альбус почувствовал, что между ними пролегла черта, пересечь которую будет означать потерять себя. Но он не мог не спросить дальше, даже зная, что ответ может разрушить всё, во что он верил. — А если на пути буду я? — спросил он, глядя прямо в глаза Геллерту. Геллерт не отвёл взгляда, и в его глазах читалась печаль, смешанная с решимостью. — Тогда, Альбус, нам придётся сделать выбор, которого я надеюсь избежать. Потому что ты — единственный, кого я не хочу потерять. Альбус непроизвольно сделал шаг назад, словно эти слова обладали физической силой и оттолкнули его. Геллерт же, наоборот, сделал шаг вперёд, продолжая смотреть на него с непоколебимой уверенностью. Взгляд его потемнел, стал более тяжёлым, наполняясь не только печалью, но и странной, почти отчаянной жаждой. — Геллерт… — начал Альбус тихо, но голос дрогнул. Геллерт сделал ещё один шаг навстречу, и Альбус снова отступил назад, пока не почувствовал, как его спина упёрлась в холодную стену. Сердце забилось чаще, а дыхание стало поверхностным и прерывистым. Геллерт приблизился вплотную, и Альбус ощутил тяжёлый запах алкоголя, исходящий от его дыхания. — Я устал ждать, Альбус, — произнёс он низким, хриплым голосом, в котором была слышна смесь отчаяния и желания. — Все эти недели. Я устал от этого постоянного напряжения между нами. Я хочу тебя всего. Сегодня. Сейчас. Здесь. Он не успел отступить — дыхание обожгло шею, тёплое, горячее, требовательное. Ладонь судорожно сжалась в кулак, но он не оттолкнул. Геллерт целовал его губы с силой, почти с жадностью, словно желая сломить ту невидимую грань, что существовала между ними. Альбус едва мог осознать, что происходит — его мысли спутались, сердце билось болезненно быстро. Геллерт провёл ладонями по его телу, и он вздрогнул, отзываясь на прикосновения, которые были слишком настойчивыми, слишком властными. Альбус чувствовал, как дыхание застряло в горле, как всё внутри кричало, но губы так и не разомкнулись, чтобы произнести хоть слово. Геллерт толкнул его к кровати, и он не успел даже понять, как оказался прижатым лицом к прохладным простыням. — Геллерт… — вырвалось у него, хрипло, неровно. — Я ещё никогда... Тот замер. Молчание повисло в воздухе. Геллерт не двинулся сразу. Затем медленно наклонился, обхватывая его плечи. Голос прозвучал тихо: — Я знаю. Он не поцеловал, не поторопил. Только задержал дыхание у самой его шеи: — Просто расслабься, и доверься мне. Альбус чувствовал, как его сердце бешено стучит в груди. Внутри него всё смешалось — страх, желание, смущение и неуверенность. Он думал об это много раз, но одновременно боялся, боялся боли, боялся неизвестности и своей неопытности. Тёплая ладонь скользнула по его бедру, пальцы мягко, но уверенно пробрались внутрь, пробуждая в теле странную смесь страха и затаённого желания. Альбус замер, его сердце застучало громче. Он чувствовал тепло руки Геллерта, осторожное, почти изучающее движение. Альбус почувствовал, как его пальцы дрогнули, сжимая простыню. Дыхание сбилось. Ему казалось, что он тонет, задыхается в этом чужом тепле, в этом прикосновении, которого он никогда раньше не испытывал. Геллерт был нежен, почти осторожен, но в этой нежности таилось что-то опасное. Он не давал Альбусу шанса сбежать, не давал ему времени осознать, чего он хочет, пока его пальцы двигались дальше, глубже, погружая его в какое-то странное оцепенение, будто между болью и чем-то ещё, более тягучим, более непостижимым. А затем всё изменилось. Альбус почувствовал, как Геллерт прижал его еще крепче, ощутил его дыхание на своей шее, тяжёлое и горячее. Секунду спустя его тело пронзила острая, неожиданная боль. Он содрогнулся и вскрикнул, его тело рефлекторно пыталось отстраниться, но сил не хватило. Слёзы выступили прежде, чем он успел их сдержать. Горячие капли одна за другой стекали по его щекам, смешиваясь с горячим дыханием, которое срывалось с губ в прерывистых вздохах. — Пожалуйста… подожди... — его голос сорвался, слабый, дрожащий, наполненный чем-то, что он сам не мог определить — болью, страхом, мольбой. — Расслабься, — шепнул Геллерт. — Позволь мне... Сейчас станет лучше. На мгновение он замер и нежно поцеловал его в шею, словно пытаясь успокоить и смягчить боль. Однако, это длилось лишь миг. Он вновь начал двигаться, сначала медленно, осторожно, но затем всё увереннее, резче, наращивая темп и глубину движений. Альбус пытался заглушить стоны, но вскоре боль стала почти невыносимой, и он уже не мог сдерживать себя. Его тело оставалось неподвижным, напряжённым от страха и замешательства, а движения Геллерта становились всё резче и настойчивее. Альбус чувствовал себя пойманным и неспособным освободиться от этого натиска, каждый резкий толчок будто вбивал в него не только боль, но и странную смесь унижения и внутренней уязвимости. Всё вокруг исчезло, остались только они двое и эта острая, почти невыносимая боль, смешанная с беспомощности. Геллерт больше ничего не сказал. Он дышал тяжело и быстро, словно борясь с самим собой, его пальцы крепко сжимали плечи. Альбус едва мог дышать, чувствуя, как его тело пронзает снова и снова резкая, мучительная боль. А затем всё закончилось. Геллерт содрогнулся, сжал его ещё крепче и тяжело опустился на него, словно вся его сила покинула его в один миг. Глубоко внутри вспыхнуло странное, тёплое ощущение. Что-то горячее заполнило его, растекаясь внутри и обжигая изнутри. Это ощущение было неприятным, чужеродным, и от него Альбус почувствовал, как его пальцы дрожат, как дыхание сбивается снова, но уже не от боли. От стыда. Геллерт лежал на нём ещё какое-то время, тяжело дыша, его руки всё ещё держали Альбуса, будто он боялся, что если разожмёт пальцы, тот исчезнет. Прошла, наверное, минута, прежде чем он, наконец, вышел из него. Альбус тут же зажмурился, его тело невольно содрогнулось от волны боли, что накрыла его вновь, теперь уже тупой, но не менее ощутимой. Что-то горячее потекло вниз по его бёдрам, липкое, тягучее, оставляя за собой ощущение грязи. Некоторое время они оставались неподвижны. Альбус чувствовал, как сердце бьётся слишком громко, как в горле поднимается сухость, как всё внутри сжато — не страхом, нет, а тем, что идёт рядом с ним. Напряжённым ожиданием. Мысли метались, цепляясь одна за другую, и ничего в них не было ясного. Геллерт наклонился ближе. Его дыхание коснулось уха, и голос прозвучал так тихо, что Альбус едва разобрал: — Всё в порядке, Альбус? Сначала он подумал, что ему послышалось. Что голос возник в голове — далёкий, как эхо из другой комнаты. Он сглотнул, чувствуя, как от этого звука будто ещё труднее дышать. Все слова будто исчезли — осталась только глухая дрожь, что прошла по телу. — Альбус? — повторил Геллерт, чуть тише, но настойчиво. — Да, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, как чужой. Он сам не был уверен, зачем это сказал. Просто не хотел, чтобы тот спрашивал снова. Геллерт чуть отстранился. Взглянул — внимательно, без давления. — Уверен? Альбус не ответил. Только остался лежать, так же — напряжённо, будто тело ещё не решилось, а разум уже отступил. Геллерт поднялся на локтях, глядя сверху. Сказал, ровно: — Первый раз мало кому нравится. Но потом — становится лучше. Поверь мне. В голосе не было ни мягкости, ни резкости — только спокойствие. Как факт. Как нечто, с чем теперь предстояло жить.