Империя не умирает дважды

Холод. Первое, что ощутил Иван, — это всепроникающий, леденящий душу холод. Он не был похож на привычный мороз его бескрайних полей или на студеный ветер с Невы. Это был холод пустоты. Небытия. Последним осознанным образом перед глазами стояло лицо Альфреда. Не улыбающееся, не самодовольное, а искаженное гримасой ярости и какого-то животного страха. И звук. Оглушительный, разрывающий мир на части выстрел. Затем — второй. Короткий, властный щелчок, от которого его голова отшатнулась назад, и мир поглотила алая тьма. Но сознание не угасло. Оно зависло в неком лимбе, где не было ни тела, ни времени, только обрывки чужих голосов, долетавшие до него сквозь толщу мрака. «...наконец-то!» — это визгливый крик Франциска. Элегантный, вечно насмешливый Франциск, который сейчас хохотал, захлебываясь. «Мировое зло повержено. Наступает новая эра». — Спокойный, веский голос Артура. В нем не было ни капли сожаления. Только удовлетворение. «Я всегда знал, что это чудовище...» — чей-то славянский акцент. Он резанул по слуху больнее выстрела. А потом началось самое страшное. Дележ. Аукцион на его теле. «Восточные территории, естественно, отойдут мне. У нас исторические права», — заявил Толис, его голос был резок и жаден. «Сибирь... её ресурсы необходимы для развития мировой экономики. Мы поделим её на секторы», — это уже Альфред, снова уверенный в себе, хозяин положения. «Черноморское побережье... Крым...» — это голос Оленьки, но не той сестренки, что пела ему в детстве колыбельные, а чужой, холодной и алчной. Они делили его землю, его людей, его наследие. Словно падальщики, слетевшиеся на тушу поверженного зверя. И в этом хаосе ликующих голосов не было ни одного, который сказал бы: «Стойте. Что вы делаете?» Ни одного. Даже Людвиг, чей Рапалльский договор когда-то был глотком воздуха, даже Холл, с которым только-только начали налаживаться отношения, — все молчали или поддерживали этот пир во время чумы. Внутри у Ивана что-то оборвалось. Не физическое сердце, в которое попала первая пуля, а что-то более важное. Последняя надежда. Вера в то, что хоть кто-то в этом мире видит в нем не «империю зла», а просто Ивана. Он хотел закричать, но не мог. Хотел встать, но его тело было лишь холодной глыбой. Последней мыслью, прежде чем тьма поглотила его полностью, было странное, почти отеческое сожаление: «Как же они все ошибаются... И как же им будет страшно, когда они это поймут». Иван резко сел на кровати, сердце бешено колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Он судорожно провел ладонью по лицу, по волосам, по груди. Ни дыр, ни крови, только мокрый от холодного пота лоб и дрожь во всем теле. Он был в своей старой квартире в Москве. Сквозь щель в шторах пробивался бледный свет зимнего утра. На столе, заваленном бумагами, стоял старый телевизор «Электрон», из которого доносился сдержанный, деловитый голос диктора: «...обсуждение нового союзного договора продолжается. Делегаты от республик настаивают на большей суверенности... Президент Горбачёв заявляет о необходимости...» Иван замер. Он смотрел на экран, не видя его. Голос диктора, пожелтевшие обои, знакомый запах пыли и старых книг — всё это было из другого времени. Из его прошлого. Из 1991 года. Кошмар? — первая мысль была слабой и беззащитной. Такой яркий... такой реальный... Он встал и подошел к окну, раздвинул шторы. Москва встречала его не огнями небоскребов Москва-Сити, а серыми коробками хрущевок и голыми ветвями деревьев. На улице было пустынно. Угрюмо. Такой он и помнил эту зиму — зиму, когда всё рушилось. Он повернулся и взгляд его упал на настенный календарь. Красным кружком была обведена дата: 17 марта. Референдум, — молнией пронзило сознание. Референдум о сохранении Союза. Обрывки «кошмара» снова нахлынули на него. Ликующие лица. Дележ. Выстрел. Холод. И вдруг, среди этого хаоса воспоминаний, он выхватил одну деталь. Вчера, на совещании, маленький, но всегда такой ядовитый Эдуард фон Борман, представлявший Прибалтику, с порога заявил, что они не признают никакой «имперский референдум». И добавил фразу, которая тогда показалась Ивану просто очередной колкостью: «Ваша агония затянулась, господин Брагинский. Пора бы и честь знать». Та самая фраза, которую он услышал в своем видении, в том будущем, где мир ликовал над его трупом. Ледяная волна прокатилась по его спине. Это был не сон. Слишком уж всё совпадало. Слишком последовательно. Он подошел к зеркалу. Из него на него смотрел не могучий, уверенный в себе человек-империя, а уставший, бледный мужчина с тёмными кругами под глазами. Страна на грани коллапса. Но в глубине сиреневых глаз, обычно пустых и отстраненных, теперь горел новый огонь. Не безумие, а холодная, стальная решимость. «Значит, так...» — тихо прошептал Иван, его пальцы сжали край тумбочки так, что костяшки побелели. — «Вы хотите моей смерти? Вы хотите поделить моё наследство?» Он выпрямился во весь свой исполинский рост. Дрожь ушла, сменившись невероятной внутренней собранностью. «Нет, — сказал он уже громче, обращаясь к своему отражению, к призракам будущего, ко всему миру. — Никогда больше. Империя не умирает дважды». План еще не был ясен. Но первая цель — очевидна. Референдум должен пройти. Союз должен быть сохранен. А те, кто считает себя вправе уходить... Иван посмотрел на стену, где висела старая карта СССР. «Вы не понимаете, — мысленно обратился он к своим «младшим сестрам» и «братьям». — Вы ищете свободу, а найдете только новых хозяев. Но я не дам вас в обиду. Даже если вам этого не хочется. Даже если для этого мне придется... позаботиться о вас». В его глазах вспыхнула та самая, знакомая всем опасная искорка, но на этот раз подкрепленная не слепой силой, а знанием. Знанием того, что ждет их всех впереди. Знанием предательства. И знанием того, что второй такой шанс ему уже не выпадет. Он взял с вешалки свое длинное, серое пальто и накинул его на плечи. Сегодня ему предстояла важная встреча. И он уже знал, что скажет тем, кто придет к нему с ультиматумами. Мир изменился. Проснулся не просто Иван Брагинский. Проснулась Россия, видевшая свою смерть и не принявшая её.