Когда идеалы сталкиваются с реальностью

Кавех родился в семье ученых, так что было неудивительно, что он хотел продолжить путь своих родителей. Его отец работал в Академии после окончания Ртавахиста, а мама была известным архитектором, закончившим Кшахревар. Его поступление было вопросом времени. Он с детским любопытством наблюдал за мамой, когда та крутила циркуль в руках, будто он ничего не весил, а если Кавех хотел что-то сказать о чертеже, она поднимала вверх указательный палец, чтобы он не сбил ее с очередного счета вполголоса. Или слушал отца, рассказывающего о звездах. Оказывается они совсем не такие, какими Кавех их рисовал на бумаге карандашом. Вблизи они такие же как и планеты – круглые, или как бы сказал его отец, «шарообразные». Но в свои восемь Кавех не задумывался о правильном названии формы звезды. Так вот… Никаких концов у них никогда не было. Почему люди рисовали звезды так? Есть разные теории… Первая; звезда используется как символ. А еще количество концов у звезды может влиять на ее значение. Обычно вложенный смысл был либо религиозным, либо историческим. Вторая; искаженное восприятие хрусталиком глаза звезды. Кавеху было проще понять первое, поэтому и склонялся к этой теории. Порой вся их семья могла даже не разговаривать: они понимали друг друга без слов. Любое колебание, плохое или хорошее настроение, все эмоции можно было прочувствовать, – просто посмотрев на человека. Это та самая причина, почему Кавех считал свою семью идеальной. Не нужно было ничего говорить или делать, чтобы все поняли, что нужно сказать или объяснить. Однако Кавех так считал, а не считает. Каждую семью он считал вазой. Ее бережно расписывают, высушивают, ставят в нее цветы, украшают. Она радует глаз ровно до того момента, пока не появится трещина. Сначала кажется: одна трещина это не так уж и плохо. Вазу можно повернуть другим боком, чтобы изъян не было видно. Но что делать, если ваза раскололась на две части? Этого уже никак не скрыть. Можно попробовать склеить. Собрать частицы воедино снова, чтобы она продолжила красоваться в углу. Кавех старался. Пытался соединить осколки так, чтобы ваза выглядела хотя бы прилично, не так удручающе. Но ничего не выходило. *** Это был самый обычный день в их семье. День, который Кавех проклял тысячу раз: он предложил отцу поучаствовать в Битве Даршанов. Идея пришла спонтанно: мальчик, даже нет, уже юноша, заинтересовался этим событием, но в силу своего возраста и недостатка опыта не мог принять участие сам. Рассказал папе. Он всегда горел своей работой, да и чужой тоже: ему нравилось слушать всех, у кого есть любимое дело. Экспедиция в пустыню. Поначалу Кавех вдохновился отцом; самым смелым и близким человеком в его жизни. Отправиться в этот песчаный мир с маленькой компанией таких же исследователей? Для Кавеха это был настоящий героизм! Он помнил тот день как будто все произошло вчера: его стол, заваленный чертежами для будущего поступления в Академию, а сверху – блокнот с размашистыми зарисовками пустыни и ее обитателями. Тогда это место отзывалось у Кавеха трепетом и гордостью, он тоже мечтал полюбоваться этими бескрайними просторами. Но теперь это слово было настоящим табу. За несколько суток его мнение развернулось на сто восемьдесят градусов: от восхищения до отвращения и горечи. Вот теперь все воспоминания размывались. Только помнит слова матери, когда отец не возвращался оттуда больше трех запланированных дней: «Не нужно волноваться, может, они просто задержались.» «Всякое бывает, Кави. Наверное не рассчитали время.» «Я уверена, что все хорошо…» – отвечала Фаранак, хотя уже сама не верила своим же словам. Внезапно все ее чертежи перестали получаться ровными и точными как раньше. Рука тряслась от скопившейся тревоги. Она пыталась держаться ради сына. Он не должен был увидеть слабину в своем родителе, который должен поддерживать. Но Кавех уже не был ребенком к тому моменту. Он понимал, к чему все сводиться. Его зарисовки в альбоме стали хуже: линии были кривыми, дерганными, словно они были сделаны не рукой будущего архитектора, а человеком в истерическом припадке. Что было не очень-то и далеко от истины. Кавех был таким же тревожным, как и его мама. Если на душе скребли кошки, то это было написано на его лице, влияло на тело, охватывало все спектры жизни, мешало развиваться. Он помнил все отрывками. Пришел мужчина, предположительно тот, с кем его отец отправился в экспедицию. Какое-то удручающее выражение лица, брови опущены, глаза уставшие. Кавех не запомнил никаких вступлений из разряда «мне очень жаль», «это ужасная утрата» и тому подобные. Единственное, что он услышал отчетливо, это: «Твой отец скончался. Его поглотили зыбучие пески.» В тот момент разум отключился. Уши будто бы заложило, взгляд остановился на одной точке, а тело стало тяжелым и неподвижным. Мама разревелась. На это было больно смотреть. А еще больнее было потом, когда она иногда лежала на диване несколько дней подряд, отказываясь есть. Кавех помнил, как порой он готовил еду и себе, и маме, потому что для той рутина утеряла прежний смысл. Просил ее съесть хотя бы несколько ложек супа. Что его тогда радовало? Мама не могла ему отказать, когда видела эти круглые, почти щенячьи глаза, напоминающие об отце. А что до состояния самого Кавеха? Еще хуже. Каждый день он не жил, а проживал. «Это моя вина, если бы я не предложил участие, все бы было иначе…» – корил себя тот, запираясь в комнате и растирая виски, пытаясь прийти в норму, но это вообще не работало. Голова становилась еще тяжелее, не хотелось абсолютно ничего. Он словно забыл, что у жизни должен быть смысл, что у него были планы и цели. Кавех хотел все исправить. Старался привести вазу в приличное состояние, чтобы она могла хотя бы стоять и не разваливаться снова и снова. «Нельзя мотать сопли на кулак до конца своей жизни, а то я потеряю не только отца, но и маму, если не пойду и не утешу ее.» – твердо решил он. С годами горе стало униматься. Только у сына и матери были разные способы приспособления к новому периоду жизни, несмотря на то, что они были практически идентичными по характеру и внешности. Кавех стал усерднее учиться, чтобы поступить в Академию, практиковался днем и ночью, лишь бы порадовать свою маму, дать ей стимул жить дальше, чтобы она могла гордиться им. Фаранак переняла тягу к началу жизни с чистого листа. Даже вернулась к архитектуре: работа помогала отвлечься, направить эмоции в нужное русло. Решила отправиться в Фонтейн, «почерпать вдохновения и посмотреть на архитектуру» – как говорила она. Кавех смог поступить в Академию на Кшахревар. Было не так уж и сложно, как он изначально думал. Пара чертежей, немного теории и обсуждений… Для него это было ничем, а кто-то допустил кучу ошибок в чертежах, пытался вникнуть в тему разговора, потому что было интересно, но непонятно… Кавех снова чувствовал вину. Теперь за то, что он «слишком одарен». Кому-то надо заучивать целые книги, перепроверять чертеж по три раза, вслушиваться в каждое слово, чтобы понять смысл и суть. А он был как рыба в воде, хоть бы хны. Как будто выучил всю теорию по архитектуре еще в детстве, в три года взял линейку в руки, а в четыре – циркуль. Но это же было не так. Это будто бы было… чем-то данным. Но ведь все могут поступить, верно? Дело не в таланте, не в одаренности, а в усердии и труде, да? Кавех не знал, почему ему было стыдно. «Мне дается все слишком легко, а они так стараются…» «Они еще показывают чертежи, а я уже все обсудил с проверяющим меня профессором, это так неловко…» Пучина подобных мыслей затягивала его в болото вины, из которого было невозможно выбраться, по крайней мере, без чужой помощи. Кавех написал маме о поступлении, о небольшом саде за их домом, где были мамины цветы, о том, что поливал и ухаживал за ними, о всем хорошем и ни о чем плохом, только бы не расстроить ее. Он получил ответ. «Это просто прекрасно, Кави! Я надеюсь, нет, знаю, что у тебя будет светлое будущее…» – читал он с нежной улыбкой на лице, но по мере продвижения к середине письма, чуть начал хмуриться. «На самом деле… Я давно хотела сказать, что познакомилась с одним мужчиной. Он озарил мою жизнь, дал мне столько вдохновения и сил на работу, я вижу, что мы созданы друг для друга. Думаю, что грядет свадьба. Ты, разумеется, первый, кто получает мое приглашение!» «Я знаю, каково твое мнение, милый… Я тоже скучаю по папе. Но мы же должны продолжать жить даже если на пути встретилась неприятность, верно?.. Это были твои слова, которые помогли мне понять ценность жизни.» Кавех не знал, что испытывать. Он был счастлив, что вообще получил ответ, что его поддержали, поняли, приняли к сведению его мнение, но… Свадьба? Прошло несколько лет со смерти отца. Эта мысль ударила в голову только когда письмо было прочитано. Нет, конечно, он понимал, что не может запретить матери иметь личную жизнь. Это глупо. Инфантильно. Нелепо. Эгоистично. И еще тысяча других негативно-окрашенных эпитетов. Но что-то внутри треснуло. Наверное, это та ваза, которую еле склеили. Кавех решил просто порадоваться за маму. Главное, что она снова стала счастливой. В отличие от него самого.