Цветы Зла

‎— Реакция зрачка положительная... ‎Голос врача-офтальмолога звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. Но для Вирджинии он был громче любого грома. Потому что с этим голосом к ней вернулся свет. ‎Яркий, раскалённый луч офтальмологического фонарика впивался в её сетчатку, причиняя почти физическую боль. Казалось, кто-то насыпал ей под веки колючего, раскалённого песка. Глаза не слезились — какое-то едкое средство, которое закапали перед осмотром, высушило слизистую до состояния пергамента, и каждое моргание было похоже на трение наждачной бумаги. ‎— Ммм... — не сдержавшись простонала Джен, впившись пальцами в край кушетки. ‎— Потерпите ещё чуть-чуть, мисс Лефер. Почти закончили. ‎От этого тошнотворного дискомфорта сводило зубы, хотелось куда-то сбежать от этого ощущения. ‎— Отёк значительно снизился. — ровным тоном констатировал врач, и Вирджиния услышала, как медсестра что-то записывает. ‎Она сидела, вцепившись пальцами в край кушетки, её тело было напряжено, как струна. Это была странная, невыносимая смесь агонии и восторга. Всё её существо кричало от боли, требовало снова захлопнуть веки, укрыться в привычной, спасительной темноте. Но ещё сильнее было другое желание — жадное, ненасытное желание впиться в этот больной свет, увидеть хоть что-то, хоть на секунду. ‎— Мисс Лефер... — протянул врач, нависнув над ней. — Ваши закрытые веки весьма осложняют мне задачу. ‎— Простите, доктор Вайс. Но они обратно сами закрываются... Ммм... ‎— Хелен, дайте расширитель. — выдохнул доктор, выключив фонарик. ‎— Гер Вайс, мисс Лефер явно испытывает значительный дискомфорт, — заметила медсестра, передав что-то, и в её голосе прозвучала жалость. ‎— Она будет испытывать ещё больший дискомфорт, если я не проведу послеоперационный осмотр. ‎Перед глазами Джен плясали пурпурные и зелёные пятна, но за ними снова надвигалась знакомая тьма. Только теперь это была не беспросветная пустота, а всего лишь перерыв. Как только усилием воли она размыкала веки, все вокруг приобретало размытые очертания, имеющие разную степень яркости и оттенков. ‎— Еще раз, мисс Лефер. И я наконец отпущу вас. — терпеливо он установил расширитель на её глаз. ‎Снова яркий свет ударил по зрению. Джен невольно зашипела. ‎— Доктор Вайс... Знаете, мне начинает казаться, что вам нравится меня мучить. — ехидно прошипела Джен, желая разрядить обстановку и отвлечь хотя бы себя. ‎— Хм... — усмехнулся доктор. — Вы исключительно прозорливы. Я действительно люблю свою работу, если ваша неудачная шутка подразумевала это. Так. Теперь другой глаз. ‎Джен сидела на иголках в прямом и переносном смысле. Её позвоночник, хоть и спасённый титановыми конструкциями, но всё ещё хрупкий, ныл от пока ещё непривычного сидячего положения. Но эта физическая боль была лишь фоном для бури в её глазах и в душе. ‎— Прекрасно. На сегодня достаточно. — спокойно ответил врач, выключая фонарик и наконец снимая расширитель. — Нервные окончания восстанавливаются. Главное — положительная динамика. Не снимайте маску сегодня, мисс Лефер. И не подглядывайте! А то я вас знаю... ‎Далее доктор Вайс что-то говорил о «постепенном увеличении нагрузки», о «специальных упражнениях», но она ловила лишь обрывки. Её зубы были стиснуты так, что сводило челюсть. Слёз не было, но её всю трясло от переизбытка чувств — пронзительной, живой боли и такого же пронзительного, дикого счастья. Она чувствовала себя так, будто её заставили глотать битое стекло, но каждое стеклышко было алмазом невероятной красоты. ‎Усталость от пережитого напряжения накрыла её как тяжёлое одеяло. Медсестра помогла ей добраться до кровати, и Вирджиния почти сразу провалилась в тяжёлый, истощённый сон, где призрачные пятна света смешивались с обрывками голосов. ‎Вирджиния совершенно потерялась во времени. Она не знала сколько спит, сколько бодрствует. Череда операций сначала на позвоночник, затем на глаза и вовсе выбила из счета дней. ‎Из открытого окна уже успевшей надоесть палаты доносился шелест листьев, в которых играл ветер, принося прохладу и унося с собой запах дезенфицирующих растворов. Лето явно подходило к концу. А Джен даже не успела его запомнить. ‎Исцеляющий сон вновь поглотил её, убаюкивая шумом ветра из окна и редкими мерными шагами персонала в коридоре. ‎Казалось, она лишь на мгновение закрыла глаза, когда из царства Морфея её выдернул непривычный звук. ‎Шелест. ‎Лёгкий, сухой, бархатистый. Так шелестели бы шёлковые лепестки, если бы они умели говорить. Он длился всего секунду, потом прекратился. ‎Вирджиния замерла, не открывая глаз, вся превратившись в слух. Сердце забилось чаще. ‎Потом раздался цокот. Тупой, короткий, очень конкретный. Звук хрусталя или тонкого фарфора, аккуратно поставленного на деревянную поверхность тумбочки. Ровно тот звук, который издаёт ваза, когда её ставят на место. ‎Она поняла мгновенно. Без всяких сомнений. И тут же откинула одеяло, садясь на постели и сдергивая маску. Свет даже сквозь закрытые веки доставил боль. Она чуть зашипела и через силу открыла глаза, видя лишь очертания и вытянутые голубые пятна долгожданных дельфиниумов. ‎И вдруг... Рассмеялась. От восторга. ‎Она закрывала и вновь усилием воли открывала глаза, нависнув перед цветами. ‎Свет резал воспалённую сетчатку, заставляя её морщиться, но она не отводила взгляда. Расплывчатые голубые пятна на фоне тёмного пятна вазы были самым прекрасным зрелищем в её жизни. Она рассмеялась снова — тихий, счастливый, немного истеричный смех, в котором выплёскивались недели отчаяния, боли и теперь — эта хрупкая, невероятная победа. ‎Всегда собранная и ответственная Вирджиния Лефер позволила себе эту невозможную глупость — снять маску при запрете врача. И она кучу раз нарушала эти запреты: то вставала, пока позвоночник еще не восстановился, то осматривалась сразу после операции на глаза. Глупые и неуместные шалости. Почти детские. Такие, какие она никогда себе не позволяла. А в условиях таких тяжелых травм, пережитого — это было более чем безрассудно. Но Джен поддавалась этим внутренним порывам, впервые не в силах с собой что-то сделать. Будто весь пройденный ад из боли и отчаяния перевернул внутри всё — ничего более не было важно кроме крупиц реального счастья. ‎— Если ты их так быстро ослепишь снова, все мои инвестиции в твои глазные нервы пойдут к чёрту. ‎Голос прозвучал прямо рядом с ней, сбоку. Глухой, ровный, без единой нотки её восторга. Но он не был резким. ‎Вирджиния вздрогнула, но не обернулась. Она знала, что он там. Она чувствовала его с того момента, как проснулась. ‎— Они настоящие... — с придыханием почти прошептала она, не отрывая взгляда от цветов. Её палец осторожно потянулся к одному из бутонов. ‎— Удивительная проницательность, — сухо заметил Люцифер. — Я мог бы принести пластиковые. Значительно упростил бы себе жизнь. ‎— Ты не стал бы. — она всё-таки коснулась лепестка, и её улыбка стала ещё шире. Он был прохладным и живым. — Ты бы счёл это оскорблением собственного вкуса. ‎Из-за её спины раздался короткий, тихий звук — нечто среднее между фырканьем и признанием. Он не стал это отрицать. ‎Вирджиния медленно, преодолевая головокружение от попытки сфокусировать взгляд, повернула голову в его сторону и улыбнулась счастливо. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его фигура была тёмным, нечётким силуэтом на фоне светлого окна. ‎— Спасибо. — сказала она просто, глядя прямо на этот силуэт. ‎Он чуть повел плечами, будто его передернуло. ‎—Я всего лишь выполняю условия контракта. Ты выполнила свою часть — не умерла. Я — свою. ‎— Не умерла... — она повторила с лёгкой усмешкой и наконец откинулась на подушки, давая глазам отдохнуть. Боль понемногу возвращалась, но теперь она была терпимой. — Какой выдающийся успех. ‎— Для начала — более чем. — его голос притих. Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к кровати. Теперь она могла разглядеть очертания его лица, резкий профиль. — Дельфиниумы. Голубые. Как заказывала. Наслаждайся. Но если доктор Вайс придёт в ярость из-за снятой маски, я лично пришью её к твоему лбу. ‎Он повернулся, чтобы уйти, но она окликнула его, не открывая глаз. ‎— Люцифер? ‎Он замер. ‎— Они пахнут… чем-то зелёным. И немного грустью. Я не так представляла. ‎Она услышала, как он обернулся. ‎— Ты сейчас жалуешься на аромат? — в его голосе снова зазвучала знакомая раздражённая нота, но в ней не было злости. ‎— Нет. Я говорю «спасибо». По-настоящему. ‎Наступила пауза. Потом его шаги снова зазвучали по направлению к выходу. ‎— Не привыкай. Я не разносчик цветов. ‎Дверь закрылась с тихим щелчком. Вирджиния осталась одна, но одиночество уже не было таким гнетущим. Она снова приоткрыла глаза, давая им привыкнуть к свету, и смотрела на расплывчатые голубые пятна. Они пахли зеленью и грустью. И победой. И это был самый лучший запах на свете. ‎Дверь закрылась за Люцифером, отсекая его от палаты, наполненной светом и… этим странным ощущением. Он не пошёл сразу, а замер в пустом коридоре, спиной к дереву, сжав руку в кулак. ‎В ушах ещё стоял её смех. Тихий, счастливый, настоящий. Не та вымученная вежливость, что была у неё всегда, а срыв, слом, облегчение. И этот её взгляд боли и восторга, устремлённый на эти проклятые голубые сорняки. ‎«Спасибо. По-настоящему». ‎— Чёрт возьми. ‎Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него следы… чего? Нежности? Это слово было настолько чуждым, что вызвало у него почти физическое отвращение. Это была сделка. Пакт. Он сказал «хорошо» — и он выполнил. Всё. ‎Но где-то в глубине, в том самом месте, которое он годами замораживал льдом и цинизмом, шевельнулось что-то острое и колкое. Некое понимание, что он только что не просто принёс цветы. Он принёс доказательство. Доказательство того, что в этом мире, полном боли и предательства, можно дать слово — и сдержать его. И это доказательство было встречено не кивком одобрения, а смехом, в котором была вся её растерзанная на куски, но не сломленная душа. ‎Он резко выпрямился, с силой выдохнув. Глупость. Сентиментальная слабость. Она восприняла это как подарок. Как жест. А жесты имеют цену, которую он не собирался платить. ‎— Не привыкай. — повторил он будто для себя, разворачиваясь и зашагав прочь быстрыми, раздражёнными шагами. Но по спине всё ещё бежали мурашки — назойливые, навязчивые, как эхо её смеха. Он не принёс ей цветы. Он закрыл сделку. ‎* * * ‎Поезд летел по рельсам, и его старые суставы грохотали оглушительной песней. В полупустом вагоне было шумно от гула двигателя и ветра, врывавшегося в приоткрытые окна. Он трепал и путал каштановые кудри Вирджинии, но она не пыталась их пригладить. ‎Она сидела у окна, глядя на мелькающие за стеклом пейзажи. Поля, уходящие к горизонту, уже тронутые осенней ржавчиной. Островки леса, где листва пламенела жёлтым и багряным. Она видела это. Чётко. Каждую травинку, каждую ветку. Это всё ещё казалось чудом. ‎Её тело помнило всё. Каждый щелчок хирургического инструмента, каждый ожог яркого света в слепых глазах, каждый мучительный вдох, когда казалось, что позвоночник вот-вот рассыплется. Она помнила часы нестерпимой боли, страшные инструменты, холод операционной. Помнила, как однажды очнулась во время операции и почувствовала такую боль, которую невозможно было стерпеть. Она помнила тяжелейшие отходы от наркоза, безумные сны. И ужас. Ужас осознания, что врачи могут не помочь ей. Это был выжженный ад, навсегда вписанный в её плоть и память. ‎Но сейчас, под стук колёс и вой ветра, она не чувствовала ни боли, ни страха. Только странную, оглушительную пустоту. Ад закончился. Он остался где-то далеко, как остановка, которую оставил позади поезд. Она вышла из него. Не прежней наивной девочкой, а другой — более тихой, более хрупкой снаружи и неправдоподобно прочной внутри. Её старые жизни — дочь героя, идеальная ученица, невеста поневоле — навсегда останутся частью неё. Но теперь к ним добавилась ещё одна — пока неизведанная и странная. И эта часть была другой, не претящей остальным, но разительно отличающейся — той, что ничего не боится. Потому что бояться больше нечего. Потому что хуже этого не может быть ничего. Кто она теперь, она не знала. Знало только это упрямое, выжившее сердце, что стучало ровно и громко, заглушая грохот колёс. ‎Поезд затормозил на знакомой платформе. Вирджиния взяла свою небольшую сумку. Поездка закончилась, а вдалеке показались стены Академии. ‎Воздух пах иначе. Не антисептиком и больничной стерильностью, а влажной землёй, опавшими листьями и той особой, прозрачной прохладой, что бывает только в самом начале осени. Солнце ещё пригревало, но в его свете уже не было летнего зноя — он был золотистым, мягким, прощальным. ‎Она шла одна. Её каблуки отчётливо стучали по гравию, её осанка была безупречно прямой, а взгляд — ясным и спокойным. Ничто в её облике не выдавало пережитого кошмара. Ни намёка на хромоту, ни прищура, ни болезненной бледности. Пряди каштановых волос были привычно убраны, но в них не было привычной ленты — только их естественный блеск и спрятанные вглубине шпильки. Она была воплощением идеальной, собранной леди в аккуратных туфельках. И в этом была леденящая душу стойкость, как у солдата, вернувшегося с войны героем, но без мишуры орденов. ‎Она подняла глаза на фасад Академии, и её губы тронула едва заметная улыбка. Она видела. Чётко. Каждую трещинку на старинном камне, каждую прожилку на пожелтевших листьях плюща. Врачи Люцифера сделали невозможное, сотворив чудо, которое было страшнее любого увечья — полное, пугающее восстановление. ‎Она толкнула тяжелую дубовую дверь и вошла в гулкий холл. Жизнь кипела здесь, как и всегда. И сначала никто не заметил её возвращения. ‎Первый, кто её увидел, — сокурсник, тащивший стопку книг. Он замер, его челюсть отвисла. Книги с грохотом полетели на пол. Звук привлёк внимание других. ‎Шёпот пронёсся по залу,как пожар по сухой траве. ‎— Лефер?..Это она? ‎— Но…как?.. Говорили, она… ‎— Она же была… ‎Разговоры обрывались на полуслове. Смех затихал. На неё смотрели не с жалостью, а с ужасом и суеверным страхом. Вернуться из того, что она пережила, в таком состоянии — это было против законов природы. Это было колдовством. Демонической сделкой. Чем-то гораздо более пугающим, чем инвалидность. ‎Вирджиния не ускорила шаг. Она не опустила глаз. Она шла через этот гробовой звон, внезапно воцарившийся в холле, с тем же спокойным, почти отстранённым выражением лица. Её взгляд скользнул по знакомым лицам, застывшим в масках изумления, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то холодное, знающее. ‎Она была живым укором их страхам и сплетням. Она была воплощением той силы, которую все они боялись и которой втайне желали. Она вернулась не для того, чтобы просить сочувствия. Она вернулась, чтобы напомнить им о себе. И о той цене, которая была заплачена за её возвращение. ‎Её возвращение не было возвращением жертвы. Оно было явлением призрака, который оказался живее всех живых. ‎Вирджиния выпрямила спину, чувствуя, как под взглядами зажигается знакомый, спасительный огонёк — её фарфоровая маска «идеальной Вирджинии Лефер». Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Она шла сквозь этот гул, сквозь эти взгляды, как корабль сквозь туман. ‎Этот остолбеневший покров длился недолго. Из бокового коридора, ведущего в библиотеку, высыпала знакомая троица. Сэми что-то оживлённо доказывал, размахивая руками, Ади язвительно ухмылялся, а Мими скептически хмурила брови, перехватывая книги и тетради в руках. Джен увидела их, остановившись на лестнице, и замерла с улыбкой. Как же она скучала... ‎И вдруг их взгляды встретились. И они замерли. Не так, как все — не с остолбеневшим любопытством, а с открытым, ошеломлённым изумлением. ‎Первой отмерла Мими, заверещав на весь холл и чуть не пороняв все свои учебники: ‎— Джеееееен!!! ‎Она едва не снесла её, впиваясь объятиями и зацеловывая её щеки. ‎— Джен, Джен, Джен!!! ‎Вирджиния рассмеялась, обнимая крепко подругу в ответ. ‎— Да, да, да, это я! ‎— Шепфа! Ты ничего не написала, что уже приедешь! Ты... Ты стоишь на своих ногах! Ты мой герой!!! ‎— Видеть в темноте теперь тоже можешь? — хохотнул подошедший Сэми, обнимая подругу. ‎— О, нет... — улыбнулась она. — Больше никакой темноты. Привет. ‎— А я думал, живодёры Люцифера тебя одарят какими-то специфическими навыками. — хохотнул Ади, обнимая подругу и чуть приподняв на мгновение над ступенями. ‎Джен рассмеялась. ‎— Ну, теоретически могу притянуться к большому магниту. Или спиной найти иголку в стоге сена. ‎Ребята коротко хохотнули. ‎— О, у нас тут столько всего творится! — сжала ладонь подруги Мими. — Нам нужно всё-всё-всё тебе рассказать! ‎Их шумная гурьба переместилась в их любимый уголок на заднем дворе, подальше от любопытных глаз. Усевшись кто на перила, а кто прямо на землю, друзья обрушили на Джен лавину новостей. ‎Кратко рассказав о первых часах после трагедии и поиске улик, друзья перешли к главному. А главной темой, конечно, был Казиэль. После инцидента на чердаке его буквально выдернули из Академии под предлогом «срочных семейных дел». Ходили слухи, что его отправили в родовое поместье Арквейлов — подальше от скандала. Однако спустя месяц он снова вернулся к занятиям, как ни в чём ни бывало. ‎Но самое интересное произошло на прошлой неделе: старый граф Ормонд фон Арквейл лично появился в кабинете у Кроули. Разговор был долгим и, судя по мрачному виду ректора после, очень напряжённым. Ясно было одно: Арквейлы пытаются замять историю, но делают это с позиции силы, а не извинений. И делают это за закрытыми дверями, играя в подковёрные игры. ‎И ещё кое-что странное — все комиссии, которые курировал дед Казиэля, внезапно заморожены. Идут тихие, но очень жёсткие проверки. Это похоже на войну, но войну бумажную. ‎Потом был ворох новостей о скучнейших лекциях Варфоломея, каком-то новом блюде в столовой, сплетни, забавные истории, новые контекстные шутки. ‎И вдруг Мими вспомнила: ‎— А ещё мы отстояли твою кровать! ‎Бровь Джен невольно поползла вверх. ‎— В каком плане?.. ‎— Приходила какая-то важная шишка из администрации, хотела её освободить, мол, «а вдруг мисс Лефер не вернётся»! — смешно передразнила Мими проверяющего. — Но мы все встали стеной! Сказали, что твои вещи трогать нельзя. Ади даже сказал, что наложит на дверь проклятие облысения на любого, кто посмеет туда заселиться вместо тебя! Вот... ‎Ади с гордым видом, но с едва различимой смущенной улыбкой на мгновения отвёл глаза. ‎Джен с каким-то облегчением оглядела друзей и выдохнула. ‎— Как же я скучала по вам... ‎В этот миг откуда-то со двора раздался голос одного из преподавателей. ‎— Мисс Лефер!!! Вирджиния! ‎Ребята тут же подскочили. Ади и Мими стали судорожно прятать раскуренную на двоих и дымящую сигарету. ‎Не желая их подставлять, Джен сама вышла на голос. ‎— Я здесь. Что-то случилось? ‎— Мисс Лефер, вас ожидает в кабинете ректор. ‎Джен обернулась к друзьям и пожала плечами. Потом снова взглянула на преподавателя. ‎— Да, конечно. Иду. ‎* * * ‎Часы напряженно разрывали тишину приёмной смоим тиканьем. Тут было пусто и кроме Вирджинии никого не было. Секретаря не было тоже и Джен стала ждать приглашения, потому что тишину разрывало не только тиканье часов, но и весьма эмоциональная посетительница в кабинете ректора. ‎Дверь в коридор вдруг открылась и на пороге замерла молодая секретарь, оглядев Вирджинию. ‎— Эм... Тут уже... — поджала она губы и прошла к своему столу. — Ладно... ‎— Я... Пришла, как только меня позвали. Я поняла, что что-то срочное. ‎Секретарь нервно выдохнула, заполняя какие-то журналы. ‎— Некоторым вашей тактичности в отношении к чужому времени изрядно не хватает... — проговорила она себе под нос. [1] ‎И тут дверь в кабинет нервно распахнулась, заставив девушку за столом секретаря невольно приподняться от неожиданности. Оттуда вышла — вернее, выпорхнула с видом оскорблённой королевы — женщина в платье такого нежного персикового оттенка, что оно, казалось, светилось несмотря на солнце, заливающее кабинет Кроули. На ней было столько изящных украшений, что они тихо звенели при каждом движении, словно придворная свита. ‎Вирджиния узнала её с трудом, по смутным воспоминаниям с того зимнего бала: леди Элеонора фон Арквейл, мать Казиэля. Та самая, чьи благотворительные вечера обсуждала вся Столица, восхищаясь её вкусом и «ангельским милосердием». ‎Леди Элеонора заметила Джен, и на её идеально выхоленном лице на мгновение застыла маска светской любезности, холодной и отстранённой. ‎Увидев Вирджинию, она замерла, и на её лице на мгновение застыла маска светской любезности. ‎— Ах, мисс Лефер. Надеюсь, ваше здоровье поправляется, — произнесла она сладким, ядовитым тоном. ‎— Благодарю за участие, леди Арквейл, — Вирджиния мягко улыбнулась, но её глаза оставались спокойными и ясными. — Забота о здоровье учеников, видимо, семейная традиция вашего дома. ‎Маска любезности на лице Элеоноры дрогнула. Сладкий голос стал резче, пронзительнее. ‎— И, конечно, я слышала о тех… гнусных сплетнях, что вы позволили распустить о моём сыне. — Она сделала шаг вперёд, и от неё пахнуло дорогими духами и ледяной яростью. — И, надеюсь, вы скоро разберётесь с этим. ‎— Со слухами бороться бесполезно, — парировала Вирджиния с той же лёгкой улыбкой. — А вот официальное заявление в суде — это уже не слухи. Это — процесс. Я уверена, ваш сын, как порядочный человек, с нетерпением ждёт возможности очистить своё имя в присутствии судей. ‎— Поверьте, мой Казиэль — чистейшая душа. — прошипела она. — Он не способен на то, в чём его обвиняют. Я уверена, это чудовищное недоразумение, и вы сами во всём разберётесь и принесёте свои извинения! Вы... — она приблизилась и ткнула тонким изящным пальчиком в грудь Вирджинии. — Моему Казиэлю не нужно ничего очищать! Это вы… вы должны ползать на коленях и молить о прощении за свою клевету! ‎— Молить о прощении? — Вирджиния наклонила голову набок, как бы рассматривая интересный экспонат. — Странно. Обычно о прощении говорят после признания вины. Адвокаты вашей семьи, должно быть, придерживаются иной стратегии. Нестандартно. ‎— Молчите, вы… демонская подстилка! — сорвалась на крик Элеонора, забыв о всяком приличии. — Вы опозорили наш род! ‎— Леди Арквейл, — голос Вирджинии внезапно стал тихим и очень твёрдым. — Род опозорить может только тот, кто его позорит. А я всего лишь потребовала ответа за попытку убийства. Если для вашей семьи это тождественно — мне вас искренне жаль. ‎Джен вдруг осознала что за аромат был у этой женщины — удушающий запах лилий. Такой тревожно-сладкий, от которого начинала болеть голова. ‎— Вы! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный ненависти. — Вы… подстилка всего этого демонского отродья! Вы решили опорочить моего мальчика, потому что сами ведёте себя как последняя потаскуха и теперь ищете виноватых?! ‎В этот момент в дверях появился Кроули. Его лицо было красноречивее любых слов: на нём читалась вселенская усталость и брезгливость. ‎— Леди Арквейл, — его голос прозвучал сухо, как осенний лист. — Я полагаю, наша беседа окончена. Ваши… эмоции… неуместны в стенах Академии. ‎— Неуместны?! — она резко обернулась к нему, тыча изящным пальцем в сторону Вирджинии. — Эта… эта девка плетёт клевету на моего сына! А вы стоите и ничего не делаете! Вы должны немедленно исключить её! Немедленно! Она недостойна учиться среди порядочных ангелов! ‎Вирджиния продолжала молчать. Она стояла с идеально прямой спиной, правая ее рука мягко сжимала запястье левой. Рядом с истеричной, размахивающей руками дамой, на которой украшения звенели, как на рождественской ёлке, она выглядела как скала посреди шторма. ‎Кроули смерил леди Арквейл взглядом, полным такого нескрываемого отвращения, что она на секунду замолчала. ‎— Мисс Лефер подала официальное заявление в судебные органы Столицы, — произнёс он ледяным тоном. — Вопрос теперь находится в компетенции следствия, а не моего. И, если вы не успокоитесь, следующее заявление о клевете и оскорблениях будет подано на вас. Мириам, — обратился он к секретарю, — проводите леди Арквейл. ‎Элеонора, багровая от ярости и унижения, бросила на Вирджинию последний взгляд, полный немого обещания мести, и, громко цокая каблуками, выбежала из приёмной. ‎Кроули с облегчением вздохнул и жестом пригласил Вирджинию в кабинет. ‎— Проходите, мисс Лефер. Простите за это… непрезентабельное зрелище. Некоторые аристократические семьи забывают, что благородство должно быть не только в титулах, но и в манерах. ‎Вирджиния вошла, оставив за дверью ощущение не скандала, а безупречно проведённой дуэли, где она даже не испачкала руки. ‎‎Дверь закрылась, а короткое чувство облегчения внутри Джен сменилось легкой тревогой от предстоящего разговора с ректором, сути которого она пока не знала. ‎— Присаживайтесь, мисс Лефер. Признаться, я давно не видел, чтобы кто-то пользовался правилами светского этикета как… холодным оружием. Вы произвели впечатление... ‎— Давно? — чуть нервно, но тепло улыбнулась Джен, садясь напротив стола Кроули. — Кто же был моим предшественником? ‎— Ваша мать. — серьезно кивнул он. — До момента, пока её не сломали жизненные обстоятельства... Итак. Вы вернулись... И вернулись, судя по всему, не только ради учёбы, судя по тому, что подали заявление... ‎— Мне... Настоятельно рекомендовали... Сделать это. ‎— Понимаю. Но, я вынужден вам сообщить, что заявление подали не только вы, но и на вас... ‎— На меня?.. — Джен пораженно округлила глаза. ‎У неё аж дыхание перехватило, вырвался нервный смех. ‎— Это какая-то шутка... ‎Кроули смотрел на неё поверх сложенных рук, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тень сочувствия. ‎— К сожалению, мисс Лефер, это не шутка. Род Арквейлов подал встречный иск. Они обвиняют вас в клевете, нанесении ущерба репутации их дома и… — он слегка помедлил, — …в провокации, приведшей к несчастному случаю. ‎Он отодвинул папку с гербовой печатью в сторону. ‎— Их юристы утверждают, что вы, цитирую, «спровоцировали господина Казиэля фон Арквейла на эмоциональный срыв своими навязчивыми ухаживаниями и публичными оскорблениями», а ваше падение с чердака является результатом «неосторожности в состоянии аффекта, вызванного вашими действиями». — зачитал он какую-то бумажку, лежащую сбоку. — Вот так вот... ‎Вирджиния сидела неподвижно. Её лицо побледнело, но спина оставалась идеально прямой. Внутри всё замерло. Встречный иск. Они не просто защищались. Они перешли в наступление, пытаясь превратить жертву в преступницу. ‎— У них… есть доказательства? — её голос прозвучал тише, но не дрогнул. ‎— Пока только показания «свидетелей» из их ближайшего окружения, — Кроули с лёгким презрением коснулся папки. — Но в игре такого уровня факты часто уступают место… интерпретациям. Они хотят создать видимость конфликта, а не установить истину. ‎Он откинулся на спинку кресла. ‎— Я вызвал вас, мисс Лефер, чтобы предупредить. Эта битва будет грязной. Они будут пытаться опорочить вас любыми способами. Вашу личную жизнь, вашу репутацию, вашу связь с наследником Ада… Ко всему нужно быть готовой. ‎Вирджиния медленно выдохнула. Тревога отступала, уступая место холодной, ясной ярости. Они не просто хотели избежать наказания. Они хотели её добить. Окончательно. Люцифер был прав... ‎— Я понимаю, — сказала она, и её голос вновь приобрёл ту стальную твёрдость, что была у неё в коридоре. — Значит, они выбрали войну. Что ж… Я не собираюсь отступать. ‎Кроули с лёгким намёком на уважение в глазах кивнул и тяжело выдохнул. ‎— Что ж... Надеюсь, Вирджиния, это получится хотя бы у тебя... Совет... Всячески будет стараться содействовать, но... ‎— Я понимаю. — кивнула она. — Не продолжайте. ‎— Вам, мисс Лефер, понадобится не просто адвокат и защита. Вам понадобится стена за плечами. ‎— Она у меня есть, не волнуйтесь за меня. ‎— Что ж, несколько месяцев назад я бы с вами поспорил, но учитывая то, что вы пришли сюда своими ногами... Даёт мне всё меньше поводов для споров. И всё же будьте осторожны. Возможно, эта стена позже потребует с вас такую оплату, что вы будете жалеть, что открыли глаза. ‎— Никогда. — мотнула она головой. — Что угодно, потому что хуже того что мне пришлись пережить за эти месяцы... Не было ничего. И... — она улыбнулась мягко, поднимаясь с места. — Представьте как будет сладко смотреть на их лица, когда они проиграют. ‎Ректор лишь с улыбкой кивнул ей. ‎— Вижу, демонский яд уже просочился в вашу кровь... Надеюсь, он сыграет во благо. ‎— Спасибо, ректор Кроули. Я пойду... ‎— Удачи, Вирджиния. ‎‎Джен вышла в пустой коридор, и тишина обрушилась на неё, куда более громкая, чем предыдущий скандал. ‎Она медленно пошла по длинному коридору, стук её каблучков отдавался эхом по каменным плитам. Солнечные лучи, падающие из высоких окон, ложились на пол яркими прямоугольниками, но не грели. Внутри у неё всё застыло в хаотичном, болезненном вращении. ‎Ангелы. Леди Арквейл с её ядовитой сладостью и звериной яростью, прикрытой кружевами и жемчугом. Чистейшая, казалось бы, кровь, а внутри — гниль. Но тут же в памяти всплывало лицо Кроули — усталое, брезгливое, но проявившее твёрдость и… справедливость. Или Касандра, чья помощь была циничным расчётом, но помощью несмотря ни на что. Где здесь добро? Где зло? Ярлыки, которые ей вкладывали с детства, рассыпались в прах. ‎Демоны. Ади с его вечными насмешками, но с готовностью подставить плечо. Мими, чья демонская сущность не мешала ей быть самой преданной подругой. И… Люцифер. ‎Её шаг замедлился. Люцифер. ‎Он — воплощение всего, чего она должна была бояться. Наследник Ада, циник, язвительный тиран, который морально давил её на каждом шагу, чьи слова резали больнее лезвия. Он будто владел ею, как вещью, по договору, который был клеймом на её судьбе. ‎Но… ‎Это он нашёл лучших врачей. Это он вложил безумные ресурсы, чтобы собрать её по кусочкам, когда ангелы, свои же, развели руками, открещиваясь от участия в этом скандале. Это он, скрипя зубами, терпел её условия, вроде тех дурацких дельфиниумов. И это он теперь, не моргнув глазом, готов был начать судебную войну с одним из самых влиятельных ангельских родов. Ради чего? Ради договора? Или потому что… потому что тронули то, что он считал своим? И какая разница, каким мотивом руководствовался этот демон, если его действия дали ей возможность снова стоять здесь, дышать и видеть солнце? ‎Голова шла кругом. Всё переворачивалось с ног на голову. Добро оказывалось жестоким и лицемерным. Зло — действенным и… последовательным. Не чёрное и белое, а сплошные оттенки серого, кровавого, непонятного. ‎Она остановилась у большого окна, глядя на студентов внизу. Ангелы и демоны смешались в единую толпу. Они спорили, смеялись, вместе таскали книги. Они жили. А там, наверху, в кабинетах власти, другие ангелы и демоны строили козни или заключали союзы, руководствуясь своими тёмными, неясными ей мотивами. ‎Кто прав? Кто виноват? Старое мировозрение разбилось вдребезги в ту ночь на чердаке, а теперь его осколки больно впивались в сознание, не складываясь в новое. ‎Она не знала ответов. Она знала только одно: её личная война против Арквейлов была лишь малой частью какой-то огромной надвигающейся битвы, правил которой она не понимала. И её единственным компасом в этом хаосе было не абстрактное «добро», а конкретные поступки людей. Кроули, защитивший её. Друзья, встретившие с распростёртыми объятиями. И даже Люцифер, чья помощь была тяжёлой, неудобной, но реальной. ‎Вирджиния глубоко вздохнула и тронулась с места. Ответов не было. Значит, нужно было идти вперёд без них. Доверять не ярлыкам, а своим глазам. И своей ярости, которая горела внутри ровным, неугасимым пламенем. Пламенем, разожжённым не ангелом, а демоном. И она его не боялась. Потому что случилась несправедливость. И эту несправедливость вознамеревался исправить тот, кого еще год назад она боялась и презирала. И в этом был самый страшный и самый освобождающий парадокс из всех. ‎Мысль о Люцифере возникла в её сознании как следующая, неизбежная ступень. Сообщить ему? ‎И этот простой вопрос раскололся на множество острых осколков. ‎Если сообщить... Это выглядело бы как просьба о помощи. Как признание, что она не справляется. А значит, снова поставить себя в позицию слабой, нуждающейся в его защите. Именно ту роль, которую он для нее определил — «моя», «моя ответственность». Не слишком ли она им пользуется? Каждый раз, когда она принимала его помощь — врачей, ресурсы, а теперь и юридическую защиту — она затягивала петлю на своей шее. Она продавала крупицы своей самостоятельности, своей свободы, за глоток безопасности. И где та грань, за которой она окончательно превратится из Вирджинии Лефер в его вещь, о которой просто заботятся? ‎Или не сообщать. Но это была бы глупая, детская гордость. Арквейлы нападают не только на неё. Они бьют и по его репутации, бросают вызов его власти, объявив войну той, кто публично объявлен частью другой силы. Скроет ли она от генерала, готовящегося к битве, что противник выдвинул новые силы? Это была бы не независимость, а предательство. Хуже того — глупость. Он её главный союзник в этой войне, какими бы токсичными ни были их отношения. ‎И самое забавное осознание пришло к ней с ледяной ясностью: он, вероятно, уже знает. И если она не скажет, он сделает выводы... ‎Он знал о пуговице на чердаке ещё до того, как сама Вирджиния узнала о вылазке друзей. Поэтому встречный иск такого масштаба не мог пройти мимо его внимания. Возможно, он уже отдавал приказы, пока она слушала Кроули. Мысль о том, что он следит за каждым её шагом, должна была вызывать ужас. Но сейчас она вызывала лишь горькое облегчение. Это снимало с неё тяжелейший выбор. ‎И тогда её осенило. Дело не в том, сообщать или не сообщать. Дело в том, как это сделать. ‎Если она прибежит к нему с испуганными глазами, как дитя за защитой, она подтвердит его право собственности. Но если она… сообщит ему как союзник? Сухо, по делу, как информацию к размышлению? Не «помоги», а «к сведению, противник сделал ход. Каковы наши дальнейшие действия?» ‎Это была тончайшая грань, игра, опаснее любой дуэли с леди Арквейл. Она должна была использовать его силу, не становясь его рабой. Принимать его помощь, не теряя своего «я». И именно в этой невозможной балансировке и рождалась её настоящая, взрослая сила. ‎Он был прав, она ходила по лезвию. Но, возможно, в этом и была вся суть. ‎Она не побежит к нему. Она напишет ему. Сухо и без тени мольбы. Это будет её ответ. Не отказ от помощи, а новый уровень договора. Она всё больше опутывала себя обязательствами перед ним, да. Но при этом и он, сам того не ведая, всё больше опутывал себя обязательствами перед ней. Ибо защищать можно и вещь. Но с равным партнёром по войне уже заключают союзы. ‎Сделав этот вывод, Вирджиния выпрямила плечи и зашагала быстрее. Теперь ей нужно было не просто принять решение. Ей нужно было подготовить послание. И на этот раз она не собиралась быть просительницей. ‎* * * ‎Джен опустила конверт для Люцифера в щель почтового автомата. Механизм гудел, заглатывая её послание, и на секунду она почувствовала странное облегчение, смешанное с тревогой. Шаг был сделан. Теперь... ‎— ДЖЕЕЕЕЕН! ‎Визгливый боевой клич, знакомый до боли, прозвучал прямо у неё за спиной, и в следующее мгновение на её поясницу с размаху врезался небольшой, но стремительный снаряд. Цепкие руки обвились вокруг её талии, едва не сшибая с ног. ‎— Кристина! — ахнула Вирджиния, инстинктивно ухватившись за холодный металл автомата, чтобы удержать равновесие. Её сердце на мгновение ушло в пятки — старый страх за спину был ещё слишком свеж. Но это был не удар. Это была атака любовью. ‎Она обернулась, чтобы столкнуться нос к носу с сияющим лицом младшей сестры. Кристина, запыхавшаяся, с растрёпанными от бега волосами и горящими глазами, смотрела на неё с восторгом, в котором не было и тени той осторожности или жалости, что Вирджиния видела в глазах других. ‎— Ты тут! По-на-сто-я-щему! Я видела тебя из окна общежития и помчалась! А ты не сломалась? Правда-правда? Можно тебя трогать? — слова вылетали из неё пулемётной очередью, а её руки уже вовсю ощупывали плечи и руки сестры, будто проверяя товар на прочность. ‎Вирджиния не смогла сдержать улыбки. Этот хаос, эта бесцеремонная, всепоглощающая энергия были тем, чего ей не хватало больше всего. ‎— Всё на месте, — успокоила она, высвобождаясь из объятий, но тут же притянув Кристину к себе в более мягкие, сестринские объятия. — Ничего не отвалилось. Можешь проверить. ‎Кристина на секунду притихла, уткнувшись носом в её плечо, но тут же отстранилась, её лицо стало хмурым и подозрительным. ‎— А почему ты мне не написала, что уже приехала? Я бы тебя с оркестром встретила! С плакатом! А тут я просто из окна увидела, а Мими мне даже не сказала! — она надула губы, сверкая глазами на воображаемую Мими где-то вдали. ‎— Котик, вероятно, Мими была занята. Я только сегодня утром вернулась, — попыталась оправдаться Вирджиния, но Кристина её уже не слушала. ‎— Ладно, ничего! — она махнула рукой, мгновенно отбрасывая обиду. — Зато теперь ты здесь! И ты будешь моей комнате! И мы будем делать уроки! А ещё… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — я тут одного демонёнка с моего курса за рожки дёргала, он такой смешной! Будешь моей группой поддержки, когда он придёт мстить? ‎Вирджиния покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. Всё возвращалось на круги своя. Скандалы, интриги, расследования Кристины Лефер. И в этом безумном, непредсказуемом хаосе была её самая настоящая, самая прочная нормальность. ‎— Сначала мне нужно позвонить маме, Крис. ‎— О! Я тоже хочу поговорить! Пошли! ‎Она схватила сестру за руку тут же потянув в здание холла, где был расположен коммуникатор. ‎* * * ‎Вот уже минут пять сестры Лефер стояли около коммуникатора безрезультатно. ‎Вирджиния набрала номер ещё раз, тщательно сверяя каждую цифру на диске коммуникатора. Она слышала, как где-то глубоко в аппарате щёлкают реле, но знакомого гудка, приглашающего к разговору, снова не последовало. Вместо этого в трубке повисла мёртвая, звенящая тишина. ‎— Ну что там? — нетерпеливо подпрыгивала на месте Кристина, пытаясь заглянуть в трубку. — Давай уже! ‎— Странно, — тихо проговорила Вирджиния, не опуская трубку. — Нет гудка. ‎— Может, ты неправильно набрала? Дай я! — Кристина потянулась к диску, но Вирджиния мягко отвела её руку. ‎— Нет, номер верный. — Её внутреннее спокойствие, подаренное встречей с сестрой, начало таять, уступая место холодной, ползучей тревоге. Она положила трубку, затем снова сняла её и прислушалась. Длинный гудок-сигнал готовности системы прозвучал чётко. Аппарат был исправен. ‎Она набрала номер снова. Медленно, нажимая на рычаги с нарастающим беспокойством. Щелчки. Тишина. ‎— Может, у мамы сломался коммуникатор? — предположила Кристина, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. ‎— Возможно, — ответила Вирджиния, но внутренний голос твердил ей, что это не так. Корнелия Лефер была педантична до занудства. Её домашний коммуникатор всегда был в идеальном порядке, как и всё в их доме. Мысль о том, что мать могла его отключить или уехать, не предупредив их, была абсурдной. Особенно сейчас, когда Вирджиния только вернулась в стабильное состояние. ‎Она опустила трубку. Тишина из аппарата перекочевала в пространство между сёстрами, став тяжёлой и зловещей. ‎— Ничего страшного! — Кристина, всегда предпочитавшая действие размышлениям, снова схватила её за руку, стараясь развеять мрак. — Наверное, правда сломался. Она нам сама перезвонит! А пока пойдём! Я тебе столько всего рассказать должна! ‎Вирджиния позволила сестре тащить себя прочь от коммуникатора, но оглянулась на него через плечо. Эта маленькая, неудачная попытка звонка вдруг показалась ей не технической неполадкой, а дурным знаком. Тихим, но отчётливым эхом той войны, которая уже шла где-то там, за стенами Академии, и в которую она официально вступила. Возможно, первый выстрел прозвучал не во время падения с чердака, а здесь, в простой невозможности дозвониться до дома. Или прозвучал он куда раньше... ‎* * * ‎Вечер в столовой Академии был шумным и душным. Воздух гудел от смеха, звона посуды и гомона голосов. Вирджиния сидела с друзьями за своим привычным местом, пытаясь уловить нить безумного рассказа Ади о провале на алхимии, но внутри всё ещё отзывалось тревожной тишиной неудавшегося звонка. ‎Именно в этот момент шум вокруг них начал стихать, будто кто-то выключил звук. По периметру возникла неестественная пустота. Джен не нужно было оборачиваться. Она почувствовала это — тяжёлый, ядовитый взгляд, впивающийся ей в спину. ‎— Ну, посмотрите-ка, — раздался сладкий, нарочито громкий голос Казиэля. — Лефер. На своих двоих. Практически как живая. ‎Он стоял в нескольких шагах, окружённый своей свитой — парой ангелов из знатных, но не столь влиятельных семей. Его мундир был безупречен, поза — расслабленно-вызывающей. Но в его глазах, плясали не взрослая ярость или ненависть, а злобное, детское торжество. Он наслаждался моментом, как хулиган, подошедший потыкать палкой в животное, которое, как он уверен, заковано в цепи. ‎Мими дернулась, чтобы подняться, но Джен мягко положила руку ей на запястье, не отводя спокойного взгляда от своей тарелки. Она ела. Медленно. Спокойно. ‎— Слух пронёсся, что тебе вернули зрение, — Казиэль сделал шаг вперёд, нависая по левую сторону от Джен, его прихвостни нервно переглянулись. — Жаль. Мир был куда прекраснее, когда ты не могла осквернять его своим взглядом. ‎Ади было тоже хотел подняться и ответить, но Сэми тяжело положил руку на его плечо. Все понимали — это провокация. Грубая, топорная, рассчитанная на то, чтобы вывести её из себя, заставить расплакаться, ударить в истерике — дать им повод. А может и ни на что не рассчитанная, просто Казиэль — идиот на понтах. ‎Мими не выдержала, сверкнув глазами: ‎— Ой, фон Арквейл, ты что же, пришел справиться о здоровье Вирджинии? — язвительно протянула она. — Неужто вдруг у тебя совесть проснулась после того, как случайно вытолкнул её в окно?  ‎— Может, хватит уже позориться? Или тебе мало того, что все знают, кто на самом деле на кого напал? — вдруг поддержал подругу Сэми. ‎Адди многозначительно хрустнул костяшками пальцев. ‎Казиэль фальшиво рассмеялся.  ‎— Ой, какие храбрые защитники! — Он оглядел их с презрением. — Трое против одного? Ну конечно, ведь правда всегда нуждается в таком количестве голосов, да?  ‎Джен подняла на него глаза. Не испуганные, не яростные. Скучающие. Будто он был надоедливой мухой. ‎— Казиэль, — произнесла она ровным, лишённым всяких эмоций тоном. — Ты мешаешь мне ужинать. У тебя есть что-то по делу? Или ты просто решил продемонстрировать изысканность своего лексикона, ограничивающуюся оскорблениями? ‎Её реакция — это полное отсутствие реакции — возмутила его. Его губы подёргивались. Он ждал страха, трепета, а получил... безразличие. Это бесило его сильнее любого ответного выпада. ‎— Я просто восхищаюсь твоей наглостью! — наигранно воскликнул он, уже теряя слащавую маску. — После всего, что ты натворила, ты смеешь сидеть здесь, среди порядочных людей? Ты думаешь, твой демонический покровитель спасёт тебя от правосудия? ‎— Правосудие, — Джен отложила приборы, начав терять терпение, — вещь медлительная, Казиэль. Но неотвратимая. А пока оно идёт своим чередом, я советую тебе заняться учёбой. Слышала, у тебя проблемы с риторикой. Это становится очевидно. ‎В столовой воцарилась гробовая тишина. Кто-то сдержанно фыркнул. Казиэль покраснел. Его детский, неконтролируемый гнев прорвался наружу. ‎— Не смей так со мной разговаривать, выскочка! — он резко схватил стакан Джен и с размаху бросил на каменный пол, разбивая на тысячи осколков. — Ты — никто! Пыль под ногами моего рода! Твоё место — в грязи, куда ты и свалилась! ‎Он стоял, тяжело дыша, с искажённым от бессильной злобы лицом. Со стороны это выглядело именно так — обиженный, невоспитанный ребёнок, которого игнорируют. ‎Джен медленно отодвинула тарелку, встала. Её движения были плавными, полными холодного достоинства. Она была ниже него, но сейчас казалась выше. ‎— Ты закончил? — спросила она так тихо, что это прозвучало громче любого крика. — Ты испортил мне ужин и продемонстрировал всем присутствующим истинную цену твоего «благородства». ‎Она посмотрела на него не с ненавистью, а с… лёгким презрением. Как смотрят на нечто неприятное, но не стоящее внимания. И этот взгляд добил его окончательно. Детская ярость, не нашедшая выхода, переплавилась во что-то острое, тихое и опасное. ‎— Нет, я не закончил, — его голос внезапно потерял истеричные нотки и стал низким, ядовитым, почти интимным. Он шагнул так близко, почти вплотную встав к ней. Весь зал замер, пытаясь услышать. — Я только начинаю. ‎Джен не отступила, встретив его взгляд. ‎— Ты права, Лефер. Правосудие — вещь медлительная. Но беззаконие… — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул огонёк настоящего, недетского удовольствия. — Оно бывает очень и очень быстрым. ‎Он окинул взглядом её друзей — Ади, сжавшего кулаки, Мими, готовую броситься в бой, Сэми, пытающегося всех утихомирить. ‎— Твоя стена… — он кивнул в их сторону, — она такая же хрупкая, как твой позвоночник. Её можно сломать. По частям. ‎— Попробуй, — выдохнула Джен, но внутри у неё всё похолодело. Он перешёл грань. Это была уже не словесная перепалка. Это была угроза. ‎— О, я не буду пробовать. Я просто констатирую факт. — Казиэль отступил на шаг, его лицо вновь осветилось сладкой, ядовитой улыбкой. Он снова был в своей стихии. — Ты думаешь, твой демон тебя защитит? У него свои игры. А у меня… свои. И в моей игре фигуры иногда просто исчезают с доски. Бесследно. ‎Тишина.  [2] ‎Не громкая. Не резкая. Она просто наступила. Как будто кто-то выключил звук во всём зале.  ‎И тогда все услышали его.  ‎— У меня нет сегодня настроения и времени делать вид, что ты мне нравишься Арквейл. ‎Голос был тихим. Спокойным. И от этого — в тысячу раз страшнее.  ‎Казиэль медленно обернулся. Да и все остальные тоже. ‎Люцифер стоял в дверях, заложив руки в карманы. Его алые глаза скользнули по залу, будто отмечая каждого, кто осмелился смеяться.  ‎Казиэль вдруг отступил от Джен в испуганном первом порыве, но в тот же миг, желая сохранить лицо, натянул привычную маску высокомерия, неловко поправив манжет на мундире. ‎— Люцифер. Как... своевременно. Я как раз объяснял твоей... невесте правила приличия, которые, видимо, в её семье забыли. — проговорил он, срываясь на высоких нотах. ‎Один шаг. Другой. Люцифер шёл медленно, не спеша, как хищник, уверенный в своей добыче. Его шаги по каменному полу эхом разносились в тишине.  ‎— Ты знаешь, — он остановился перед Казиэлем, — если ишаку уделять много внимания, он начинает думать, что он скаковая породистая лошадь.  ‎Он обошёл его отодвигая стул для Джен. ‎— Сядь. — холодно, как лезвие ножа приказал он, не отрывая взгляда от Казиэля, но обращаясь к Вирджинии. ‎Джен растерянно подняла на него глаза. Тот наконец посмотрел на неё. И теплее его взгляд не стал. ‎— Сядь. И ешь. ‎В полной тишине Вирджиния села обратно, беря приборы. ‎Люцифер развернул стул и сел рядом с ней, положив руку на спинку её стула. Он не касался её, но этим жестом будто давал понять кем эта территория занята. ‎Пару мгновений он оглядывал Казиэля, после чего поднял с пола осколок стакана, медленно вертя его в руке. ‎— Ты распускаешь слухи. Ты плетёшь интриги. Ты смеешь трогать то, что принадлежит мне. Снова. — он замер, сверкнув глазами. — Следующий бокал... — Люцифер медленно провёл пальцем по осколку, — будет твоей головой.  ‎Казиэль задрожал то ли от ярости, то ли от ужаса.  ‎— Ты... ты угрожаешь мне?! ‎Люцифер хищно улыбнулся.  ‎— Нет. — протянул он. — Я обещаю тебе это.  ‎Он обернулся к Джен, которая сидела, не шелохнувшись. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то глубокое... Благодарность? Облегчение? ‎— Теперь, — он оглядел зал, — у кого-то ещё есть что сказать?  ‎Тишина.  ‎Люцифер усмехнулся.  ‎— Я так и думал.  ‎Шум в столовой через несколько минут восстановился вновь. Но квартет друзей продолжил ужин в тишине уже в присутствии Люцифера, что в издевательском жесте продолжал сверлить глазами уже вернувшегося к своему месту Казиэля. ‎Джен не ела, ковырясь вилкой в тарелке и кусая губы. ‎— Джен? — тихонько нагнулась к ней Мими. ‎Вирджиния шумно выдохнула, отложив приборы. ‎— Всё нормально, я просто... ‎— ...Просто позволишь ему испортить себе аппетит? — усмехнулся Люцифер, даже не поднимая глаз на неё. ‎Джен нервно поджала губы. ‎— Да. Пожалуй я позволю себе эту мимолетную незаметную слабость. — отодвинула она тарелку. ‎— Что ж, — он убрал руку со спинки её стула, поднимаясь, — тогда идём. Познакомлю тебя кое-с-кем... ‎________________________ ‎ ‎Проныра озорник, любитель книг ‎Ловкач игрок, жизнь между строк ‎И потому открыт ему ‎Незримый путь в любую суть ‎ ‎Танец злобного гения ‎На страницах произведения ‎Это игра без сомнения ‎Обречённых ждёт поражение ‎ ‎Подсыпать в душу яд всегда он рад ‎Всего за час прочтёт он вас ‎Он волен взять и поменять ‎Строку, и с ней смысл темы всей. ‎ ‎Танец злобного гения ‎На страницах произведения ‎Это игра без сомнения ‎Обречённых ждёт поражение. ‎ ‎Открыт роман, читатель пьян ‎Разлив вино, шагнул в окно ‎ ‎Танец злобного гения ‎На страницах произведения ‎Это игра без сомнения ‎Обречённых ждёт поражение! ‎ ‎________________________ ‎[1] — Cellomania «Money money money» ‎[2] — The Hampton String Quartet «Sweet Dream Are made of This» ‎{ТИТРЫ} — Король и Шут «Танец злобного гения»