Низменность бытия

Небо было тёмное. Вечерело, да и тучи были дождевые. Серые и тяжёлые, они словно придавливали к земле. Настроение Мадары из грустного перешло в меланхоличное. Один глаз по обыкновению мерз и он прикрыл его волосами. Хаширама на фоне трындел что-то филосовски-грустное. Он перестал слушать с час назад, но время от времени вставлял своё «хн» и «ага». — …сно, понимаешь, Дара? Мадару передёрнуло. — Не зови меня так, — он довольно резко приказал другу и привстал из лежачего положения. Он даже на упоминания Изуны никогда так не реагировал, как на имя старшего брата. И особенно злился, когда его случайно называли домашним прозвищем Дареру. В глубине души, он просто стыдился этого. Ему казалось, что он не достоин того, чтобы его так звали. Конечно, его имя и так было не случайно созвучно с именем брата, как и не случайно Изуну звали Изуной. Но было что-то особенно кощунственное в том, чтобы использовать именно прозвище. — А… Какая-то история, да? — извиняющимся тоном спросил друг, вырывая его из мыслей. Мадара фыркнул и перевел взгляд на деревню, так ничего и не ответив. Хаширама затих и скоро единственным, что слышал Мадара был слабый звон в ушах в сочетании с собственным дыханием. — Я помню… Я помню, что ты говорил, что тебя назвали в честь одного из твоих братьев, — медленно заговорил друг, очевидно, опасаясь реакции Мадары. Но зря, он наоборот расслабился и перевёл взгляд на лежащего ничком Сенджу. — Дареру, — он больше ничего не сказал. Хотя мысленно удивился тому, что Хаширама умудрился это запомнить. Должно быть что-то такое отобразилось в его выражении лица. Хаширама привстал и, неискренне рассмеявшись, ответил на невысказанный вопрос: — Я, видишь ли, в то время мог быть самую малость помешан на тебе… Я так уроки, которые ежедневно мне вбивали не помню, как то, что ты говорил… Мадара длинно моргнул. Воспоминания снова завладели им, мелькая перед глазами оборванной цепочкой из идеалистичных мечтаний и чувств.

***

— Мы построим деревню, — одухотворенно шепчет молодая версия Хаширамы. Глаза сияют, словно кто-то подсвечивает их изнутри. У него самого в груди вспыхивает надежда. Деревня, мир… И Хаширама. Он оглядывается на друга, тщательно отрисовывая в памяти его черты, потому что даже в такой момент прекрасно понимает, как недолговечна их дружба. Жаль не запечатлеть шаринганом. Жаль не остановить момент. Жаль не переписать. Некоторые вещи нельзя трогать, он знает правила. Шаринган Мадары не спит в отличие от прочих. Он танцует где-то в глубине угольных глаз, шепчет кусочки пока не открытых страниц. Иногда ему снятся странные сны, в которых деревья говорят, тени крадут его сердце и кто-то постоянно зовёт другим именем. Он не может вспомнить его, когда просыпается. Но знает, что, когда его им зовут, у него всегда немного ноет в груди. Разлука звучит громче обычного, написана жирнее, чувствуется неминуемо и незыблемо. И Мадара хватает всё, что может получить. — Вместе, — шепчет Хаширама, сжимая его руку. Мадара кивает. Конец близко. Мадара не верит. Конец близко. Мадара хочет его поцеловать. Конец близко.

***

У Хаширамы сияния меньше. Довёл дело до конца, но повзрослел. Мечта превратилась в реальность, идеалам пришлось потускнеть. Но он всё ещё светит ярче других, даже когда грустит и предаётся тоске. Даже когда сквозь слезы злится, что не может повлиять на собственную судьбу. Даже когда жалуется, что не целовал женщин, с которыми спал на заданиях, чтобы хоть это сохранить для себя. Наверное, Мадара знает, о чём он попросит ещё до того, как это произойдёт. — Я только… Только надеялся… Наверное, я должен быть доволен, у нас есть мир и… — он заикается. — Может быть, это плата… Его голос густой, тяжёлый от чувств, а лицо искажено в гримасе. — Мир между кланами взамен мира в семье… Мадара ничего не говорит. Он не умеет утешать. Он настолько плох в этом, что своими словами скорее подтолкнёт Хашираму сброситься со скалы. Или разорвать помолвку. Но Мадара не хочет ни к чему его толкать, поэтому только хмыкает. И что-то ему подсказывает, что Сенджу не оценит, если Учиха скажет ему, что он драматизирует. — Я бы предпочёл, чтобы, чтобы мой первый поцелуй был хотя бы по моему собственному желанию, — у Хаширамы мелькает отчаяние во взгляде, прежде чем он просит-приказывает: — Поцелуй меня. Мадара пожимает плечами и наклоняется к нему. У друга на секунду дыхание перехватывает, прежде чем он отвечает на прикосновение. Мадара поцеловал его. Почувствовал соль от слëз, вкус вина и закусок, сухость и трещины. Он ничего не почувствовал. Довольно иронично, что он был тем, кто пошёл на сознательное предательство клана, когда начал общаться с мальчиком, который пришёл с другой стороны Нака. И всё же именно он тот, кто был готов к концу. И он тот, у кого всё ещё не расслаблены плечи, а руки готовы выхватить оружие. И даже, когда Хаширама рыдает ему куда-то в грудную клетку, Мадара инстинктивно опускает голову ниже, прикрывая шею. Больше и сказать нечего. В конце концов, имеет ли значение, что он сделал первый шаг, если с самого начала был готов отступить?