Низменность бытия

После свадьбы Хаширамы кто-то будто двигал время, резко перемещая стрелки часов. Прошёл почти месяц, а по ощущениям всего ничего, несмотря на то, что за это время произошло много событий. Что дома, что вне. Мадара успел заключить несколько браков в клане, тысячу раз поругаться с Кагами, получить нагоняй от Оба-сан и пережить ещё четыре собрания со старейшинами клана. Азуми-сан была ужасна. Мадара пожалел о том, что пригласил её на деревенский совет, как только так сразу. В мастерстве сквернословия она могла дать Хатаке фору и несколько раз заставила бедного Рикуто покраснеть и потупиться. Инузука же была до абсурда восхищена. Кошмар какой. Мадара всё ещё не находил времени для себя. Он не поговорил с Оба-сан, не купил книги, которые хотел, только сидел на идиотских собраниях. Пытался удержать внимание на том, что говорит Тобирама, не давал чакре извергнуть саму себя, как вулкан. Терпел, терпел, терпел. После того раза со свадьбы, тошнота больше не появлялась. Но Мадара всё ещё вел себя так, будто это не у него пара проклятых Шаринганов, а у Тобирамы. Он не мог поддерживать зрительный контакт. Будто несколько секунд направленных на эти окровавленные точки могли его отравить. Убить. Рядом с Тобирамой весь самоконтроль рушился, на душе была невыносимая тяжесть горя. И всё тлела и тлела. Держать Изуну подальше от мыслей не выходило. Такая ужасная пытка. Выть хотелось по животному, но были дела. Много-много дел. Планировался второй приезд Даймё в связи с женитьбой Хаширамы и Мито Узумаки. Первый прошёл мимо его внимания. Опустевший, иссохший после смерти Изуны, Мадара даже не обратил внимания. Он помнил смутно, что Хикаку с мрачным выражением лица расчёсывал его, раздевал, а потом одевал в церемониальную одежду. Толкал, когда нужно было говорить, и изредка больно дёргал за волосы, если Мадара слишком сильно погружался в себя. Союз с Узушио был достаточно важным событием для повторного визита. Между тем, они всё ещё продолжали согласовывать важные для деревни вопросы. И Мадара… Он справлялся, но этого было будто бы слишком много. Мешанина чувств казалась слишком подавляющей, изнуряющей. Споры на рабочем месте, споры дома, споры-споры-споры-споры. Даже у человека, любящего их, был предел. Мадара, кажется, достиг. Может даже перешагнул судя по ужасной усталости. Какая же морока, Мадара тяжело вздохнул, уставившись под свои ноги. Тонкий слой снега уже покрывал землю покрывалом. Не настолько, чтобы сменить открытую обувь на сапоги. — Мадара, ты чего там застрял? — голос Шикатару имел те же замотанные интонации, что и у самого Учихи. — Я устал, — капризно пожаловался он в ответ. Нара ничего не ответил, только запрокинул голову, всматриваясь в тёмное беззвездное небо. От его рта кольцами лил пар. Потом он повернул голову к Мадаре с ожиданием. Учиха двинулся и в несколько быстрых шагов нагнал Шикатару, а потом продолжил плестись медленным темпом, но теперь в ногу с другом. — Как ребёнок? — тихо спросил он. Сын Шикатару болел уже целый месяц. Даже Хаширама такое не мог лечить, его чакра бы только усугубила рост заразы. Нужны были лекарства, которых не было. — Сегодня с утра вышел провожать на работу, — прозвучало в типичной Наровской манере, но нежность смягчила угрюмое выражение лица мужчины. Он даже улыбнулся. — Это хорошо, — глупо отозвался Мадара, не зная что сказать. Он не особо мучился, когда не знал, как утешить Хашираму. И даже с Кагами он был достаточно невозмутим по этому поводу. Но Мадара плюнул бы себе в лицо, если бы не попытался поддержать Шикатару. — Может… — он неловко прочистил горло. — Приведешь его в гости? Он тут же напряг плечи и опустил голову, ожидая отказа. Чего он так тяжело переносил подобное, было неясно. Вроде и не волновало чужое мнение, но какой-то беспочвенный страх быть отвергнутым всегда присутствовал на подкорке сознания. Шикатару долго молчал. — Знаешь, — он шмыгнул носом и следом хмыкнул. — Почему бы и нет? От его лежания всё равно никакой пользы, Ицу может ругаться сколько сможет, мне всё равно. Мадара растерянно кивнул. Как будто одной ненавидящей его женщины было мало. Не то чтобы Мадара как-то особо злил Мито, он с ней почти не пересекался, несмотря на то, что женщина нашла себе работу в башне Хокаге. Может Хаширама чего ляпнул? Но что? Вряд ли бы её хоть как-то волновал их тот сопливый поцелуй. А ничего неприятного Мадара о ней не говорил. И даже не думал. То, что она была холодной и строгой и так было всем известно. Это не считается. Разве что… Что же он все-таки делал тогда на свадьбе? Неприличная песня не могла ведь вызвать у неё такой гнев? Мадара озадаченно заморгал, прежде чем кинул быстрый взгляд на Шикатару, а потом, покраснев, уткнулся в воротник. Можно было спросить у него, но… Было стыдно. Впрочем, не обязательно же уточнять, что он делал, можно просто… — Почему Мито так на меня злится? — он спросил почти шёпотом. Шикатару вдруг остановился как вкопанный, а потом повернул к Мадаре прямо-таки засиявшее лицо. — Ты не… Ты не помнишь?! — звучало слишком радостно. Мадара снова залился краской. Он хотел развернуться и уйти. Может быть, сплюнуть что-нибудь грубое напоследок. Но глаза у друга весело блеснули впервые за долгое время. Даже лежащие от влажности волосы будто вздыбились вверх, как хвост у щенка. Ещё чуть-чуть и завилял бы. Мадара цокнул и спрятал лицо за волосами, продолжая идти вперёд. Шикатару расхохотался, а потом, опомнившись, прикрыл рот ладонью, но дико ухмыляться не перестал. На какие жертвы я иду ради дружбы… — Ты не просто не помнишь! — Шикатару догнал его и потряс за плечи. Если бы он так не нравился Мадаре, то уже лежал бы без сознания за такие вольности. — Ты даже не знаешь! — голос Нары звенел от нервного перевозбуждения. Мадара закатил глаза и отстранился от него. — Я обязан тебя просветить, как хороший друг! Но для начала, Мадара, в чëм ты вернулся домой со свадьбы нашего Хокаге? Улыбка у него была такой широкой, что Мадара на секунду отвлёкся, рассматривая глубокие трещины на его губах. — А? Шикатару снова хохотнул, похлопал его по плечу и ушёл в другую от Учихи сторону. — Вспоминай, Мадара, вспоминай! Его удаляющийся голос был всё ещё полон дружеского злорадства. Мадара попытался сделать, как велели, пока шёл к собственному дому. Тряпку, которую ему кинул Тобирама, он бросил в стирку. А потом… А куда потом? Вроде Кагами тогда разбирал всё, в наказание за то, что процитировал какую-то матерную конструкцию Азуми-сан. Что там... Что там такое было?