Низменность бытия

      — Мам? — обычно громкий голос прозвучал едва слышимо. — Можно? Женщина кивнула и слегка склонилась, позволяя рассмотреть лицо новорожденного, в котором, к его удивлению, не было ничего ни от их семьи, ни от Учиха в целом. Щеки синеватые, губы наоборот светлые, нахмуренные лысые брови и серый пушок на голове. — Ну как? Мадара жует губы и всматривается сильнее. Ребёнок совсем не красивый, но что-то в нём есть такое, что заставляет смотреть не отрываясь. — Нравится? — усмехается мать. Тонкие губы изгибаются в понимающей улыбке с лёгким оттенком снисходительности. — Да, — шепчет он, завороженный тихим дыханием и сеточкой артерий тянущихся от левого века брата прямо к виску. Мать хмыкает, а потом вдруг смотрит с лёгким расчётливым интересом, который Мадара совсем не замечает, и внезапно тянет завораживающим тоном: — Хотел бы запомнить этот момент, галчонок? Мадара кивает.       Дыхание у Тобирамы рваное, а выражение лица глубоко растерянное, когда он пытается пошевелиться, но подрагивающие руки совсем не слушаются.       Тогда они пересекаются взглядами.        Изуна гогочет, как умалишённый, почти задыхается, но не может остановиться. Пытается продолжить пародировать случайно вырвавшуюся у заработавшегося Мадары смешную тарабанщину, но начинает трястись и кашлять. — У тебя обострение? — он и сам хохочет. Изуна уже весь красный, щеки у него свело, а глаза слезятся. Каким же молодым он выглядит в этот момент. — Ну повтори ещё раз, молю, — брат складывает дрожащие руки в молитвенном жесте и снова начинает смеяться. — Хикуку, о ками, я не могу… Он прячет глаза в сгибе локтя и продолжает трястись от смеха. Мадара с улыбкой поднимает указательный палец и крутит им в воздухе. Брата начинает трясти ещё сильнее. — Тебе Тобирама мозги промыл? Смех Изуны превращается в истеричное иканье. Где-то между одним смешком и вторым он давится, а потом громко хрюкает. Мадара закрывает лицо и смеётся от души так сильно, что у него начинают болеть лёгкие.       Что он думает в этот момент? О том ли, как убил Изуну? — Любишь меня, да? — поигрывая бровями спрашивает Изуна. — Да, да? Ну давай! Ну-ка, ну-ка! Ты проиграл, Мадара, играй по правилам, давай! Я жду! — Да, — раздраженно закатывая глаза соглашается Мадара. — Не слы-ышу-у! Громко! Во всю мощь лёгких! Шустрей! Давай! Скажи же: я люблю тебя, мой дорогой, самый идеальный, самый лучший на свете брат! Давай! Чтобы в поселении Сенджу было слышно!       К бездвижному телу Тобирамы приближается мужчина, он слегка тяжело дышит и одна из его ног вся пропитана кровью, но вряд ли это хоть сколько нибудь помешает прикончить того, кто не может сопротивляться.       Стоит ведь лишь чуть помедлить. Всего минуту, доли секунд и конец. И тогда больше никакой тошноты от его голоса, никаких напряженных взглядов, никакого едкого чувства вины за то, что он не пытается отомстить за брата.       А потом ведь и оправдываться не понадобится, ведь Мадара и сам сейчас в плохом состоянии. Так по идиотски попался, выдохнув огонь прямо на покрывающегося странной жижей шиноби. Жижа благополучно трансформировалась в пар, который Мадара по неосторожности вдохнул. Точно как-то дрянь, ибо расход чакры увеличился почти втрое.       Вполне естественно, если он не подоспеет на помощь. Просто так получилось и ничего не поделаешь. Его вины не будет, если Тобирама умрёт, потому что опять же, он ведь не при чём. Даже Хаширама обвинять не станет.       Стоит всего лишь чуть помедлить. Всего лишь проявить халатность, даже если есть желание прикинуться спасителем в глазах остальных. Или в глазах Хаширамы.       Размышления пробегают в голове за доли секунд. Глаза Тобирамы смотрят на Мадару с каким-то не то осознанием, не то страхом. А потом он отводит взгляд и жмурится, когда мужчина уже начинает замахиваться. Задуматься перед тем, как бросить кунай чётко помеж шейных позвонков шиноби, он даже не успевает.       Но сдвинуться с места не может, продолжая буравить кровавую лужу у тела Сенджу. В голове шум сливающихся голосов из воспоминаний. Тысячи образов рябят перед глазами. Сражения, смерти, костры. Но хуже всего, конечно, одно единственное сражение. Последнее в жизни брата.       Ноги ватные, почти не гнутся, пока Мадара подходит ближе к уже распахнувшему глаза Тобираме. Тот смотрит с опаской и недоверием, но взгляд не отводит. Что-то внутри прямо клокочет от возмущения. Посмотрите на него, единственный в деревне, кто не то что в глаза, в лицо Учиха не смотрит. Так какого чёрта теперь он пялится?       Злость волной взметнулась до самого горла, обжигая всё нутро похлеще кислотного катона. Случайно выведенная запретная техника, которая в восьми из десяти случаев заканчивалась смертельным исходом самого исполнителя техники. Мадара почти ощутил этот омерзительный вкус на языке.       Шагнул почти впритык, левая рука с катаной поднялась как-то почти без его участия. Иронично. Сцена один в один повторяла ту, когда он проиграл и лежал такой же беспомощный перед Сенджу.       Открывший глаза Тобирама почти не дышал, зрачки комично расширялись и сужались в диком темпе. Влажные ресницы дрожали. Мадара поднял руку выше и Сенджу, наконец, запаниковал. Резко вздохнул, снова посмотрел в глаза, — уже за это безумно захотелось его убить, — вжался в землю. Весь замер, как кролик перед удавом. Не будь на нём брони, наверное, можно было увидеть, как у него сердце в груди ходуном пошло.       Как же он его боялся.       Мадара улыбнулся, резко и едко. Невыносимо захотелось уподобиться Изуне и суметь сказать нечто такое, чтобы без всякой стали поранить. Но он был не таким и не смог бы при всём желании. Однако, мог иначе.       Поднял руку ещё выше и резко опустил. Катана вошла в землю, как горячий нож в масло.       Тобирама зажмурился с кратким вздохом. По лицу пробежали нервные тики, брови свелись почти страдальчески, а дыхание сделалось совсем паническим.       Мадара рассмеялся. Сначала совсем тихо, издевательски, а потом всё громче, почти истерически. Тобирама не реагировал, только отвернул голову, его губы скривились от отвращения. Учиха опустился на корточки рядом с его лежащим телом. — Испугался? Ну же, Тобирама, — всё ещё хихикая, заговорил он.       Сенджу вздохнул будто с болью, резко повернул голову в его сторону и посмотрел со злостью. — Да ты чёртов псих, — голос под конец сорвался.       Мадара хмыкнул и с любопытством наклонил голову на бок. Псих? Разве? Он не отрицал, что далеко не здоров, но было ли желание причинить этой бледнолицей поганке хоть немного безвредной боли — чем-то заслуживающим такого обращения? — Может быть, — холодно ответил он. — Разве ты не заслужил? Посмотри мне в глаза и скажи — нет, Тобирама. Ты знаешь, про что я.       Сенджу не посмотрел, не зажмурился, просто отвёл взгляд и Мадара только вздохнул с глубоким разочарованием. «Трус,» — прошептал он одними губами. Да, они оба прекрасно понимали, о чём он.