Sinful Chord

.               Лос-Анджелес в середине восьмидесятых жил так, словно завтра не существовало. Вечером на бульваре Сансет начиналась настоящая охота — сотни молодых парней таскали по клубам свои рваные гитары, девушки в сетчатых колготках и кожаных куртках искали себе рок-звёзд на одну ночь, а воздух был пропитан табаком, алкоголем и дешевым дезодорантом, которым музыканты пытались скрыть запах пота после грязных репетиций в гаражах. Джисок стоял у стены «Whisky a Go Go» — клуба, куда он любил заходить даже тогда, когда денег хватало только на пиво и дешёвые сигареты. Он курил, смотрел на вывеску, где крупными буквами значилось имя какой-то новой банды, и думал о том, что однажды его имя будет светиться точно так же. Мечта быть на сцене, чтобы под ногами вибрировали динамики, а толпа ревела, как зверь, жгла его изнутри сильнее любых наркотиков. Он знал: это его путь, другого для него просто нет. Но пока что реальность была грязнее и жалче. Его группа — если это вообще можно было назвать группой — собиралась в полуразвалившемся гараже на окраине. Барабанщик вечно был пьян, вокалист фальшивил даже трезвым, а басист чаще говорил о девушках, чем о музыке. Джисок чувствовал, как каждое выступление превращается в катастрофу: вместо того чтобы рвать зал, они выглядели как дешёвый кавер на мечту о рок-н-ролле. Именно там, в этой «недо-группе», он впервые встретил Сынмина. Сынмин был другим: молчаливый, но с глазами, в которых горел тот же самый огонь, что и в душе самого Джисока. Он играл на клавишах, но всегда делал это так, будто в его руках находился целый оркестр. Там, где остальные тонули в грязи и фальши, он выстраивал линии звука, которые давали хотя бы какую-то форму их хаосу. После одной особенно убогой репетиции, когда вокалист завалился спать прямо на полу, а барабанщик ушёл, даже не попрощавшись, Джисок задержался и подошёл к Сынмину. — Ты тоже это чувствуешь? — спросил он, подкуривая очередную сигарету. — Что мы тратим своё время на этих полоумных — Да — спокойно ответил Сынмин и, не отрываясь, вытер тряпкой клавиши, на которые кто-то пролил пиво. С того момента, они начали оставаться после репетиций, играть вдвоём, пробовать новые риффы и линии. Вдвоём у них получалось то, чего не хватало всей группе вместе: мощь и драйв. Джисок впервые почувствовал, что рядом с ним есть человек, который думает так же, кто не боится мечтать о большем, чем эти вонючие бары и крошечные сцены. Со временем они начали уходить бары вместе после каждой репетиции. Сынмин пил медленно, больше слушал, чем говорил, но иногда, когда алкоголь ударял ему в голову, он начинал рассуждать о том, какой должна быть идеальная группа. Джисок слушал, впитывал каждое слово и кивал: да, именно так, именно об этом он мечтал, стоя у стен клубов и глядя на чужие вывески. В один из таких вечеров, когда бар был почти пуст, и в колонках тихо играла «Shout at the Devil», Сынмин сказал: — Нам нужно уйти. Из этой группы. И Джисок понял, что именно этого ждал. Через пару недель всё рухнуло окончательно: концерт в маленьком клубе закончился дракой, потому что вокалист свалился с сцены прямо на толпу, а барабанщик, вместо того чтобы продолжать играть, вмазал кулаком в лицо кому-то из зрителей. Джисок и Сынмин ушли прямо посреди хаоса. На улице было жарко, воздух пах бензином и табаком, и Джисок впервые за долгое время почувствовал себя свободным. — Вот увидишь, — сказал он Сынмину, закидывая гитару за спину. — Мы найдём свою группу. Настоящую. И они будут орать наше имя так, что этот город забудет все остальные. . День был удушливо жарким, будто солнце решило выжечь из города всё живое, плавя асфальт и заставляя витрины дешёвых магазинов блестеть, словно они сделаны из расплавленного стекла, и именно в такой вязкой, липкой атмосфере Джисок и Сынмин, два парня, которым не было и двадцати трёх, бродили по Сансет-Стрип в поисках хоть какой-то новой искры, потому что после того, как они ушли из своей никчёмной группы, жизнь превратилась в бесконечное ожидание чего-то большого, чего-то настоящего, и Джисок чувствовал, что именно сегодня — пусть даже случайно — они должны наткнуться на то, что изменит их обоих. Они зашли в крошечный магазин виниловых пластинок на углу, дверь которого скрипнула так, словно её открывали тысячи поколений таких же парней, как они, мечтающих о сцене и славе, и сразу же их обдало запахом старой бумаги, винила и дешёвого пива, потому что продавец явно пил прямо за стойкой, не заботясь о том, что его магазин превращается не столько в музыкальное убежище, сколько в грязный бар без барной стойки, а из колонок, прикрученных к стене так, что провода висели рваными жгутами, звучала «Sweet Child O’ Mine», и это было похоже на насмешку судьбы, словно сама улица подсказывала им, что именно в этом месте произойдёт что-то значимое. Джисок первым направился к ящику с пластинками, стал перебрасывать обложки одну за другой — яркие, потёртые, с наклейками, с автографами, с разводами от пролитого пива, и каждая пластинка была как маленький призрак прошлого, но ни одна не зацепила его по-настоящему, пока он не наткнулся на Black Sabbath — альбом, который он всегда считал началом всего, с чего и должен был стартовать настоящий рок, и, держа эту пластинку в руках, он почувствовал странное возбуждение, будто впервые за долгое время прикоснулся к чему-то настоящему. Сынмин молча стоял рядом, и время от времени сухо комментировал его находки, с той холодной иронией, которая всегда отличала его от других: «это полное дерьмо», «это мы уже слушали», «это слишком попсово», и Джисок только ухмылялся, потому что знал — Сынмин всегда прав, даже когда звучит как высокомерный ублюдок. И именно в этот момент, когда тишину магазина нарушали только звуки риффа и шелест пластинок, кто-то резко налетел на Сынмина сбоку, зацепив его ногу, и холодная струя пива брызнула на джинсы, оставив липкое пятно, и всё произошло так быстро, что Сынмин едва не толкнул незнакомца в ответ, а его лицо скривилось в той самой злой гримасе, которая обычно предшествовала драке. — Эй, смотри куда прёшь! — рявкнул он, отряхивая джинсы, и его голос прозвучал так резко, что продавец за стойкой даже вскинул голову, но тут же снова уткнулся в свою газету. — Чёрт, прости, я… я не заметил твою ногу, — ответил парень, голос у него был резкий, почти наглый, и Джисок обернулся, чтобы рассмотреть его. Перед ними стоял высокий худощавый парнишка, лет девятнадцати, в кожаной куртке, явно великоватой на плечах, с бутылкой пива в руке и волосами, которые казались нарочно растрёпанными, будто он только что вылез из постели или подрался за углом, и в его взгляде было столько дерзости и юношеского огня, что на секунду показалось: если Сынмин рванёт на него, они реально сцепятся прямо здесь, среди виниловых коробок и постеров. — Я сказал прости, — повторил парень, теперь уже твёрже, глядя прямо на Сынмина, и в его голосе не было страха, только вызов, как будто извинение было данью вежливости, а дальше он готов отстаивать себя до конца. Напряжение висело в воздухе, и Джисок уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но парень вдруг заметил пластинку, которую он держал, и его взгляд мгновенно изменился — дерзость сменилась искренним восторгом, глаза загорелись так, как горят только у тех, кто действительно живёт музыкой. — О, да ладно! Это же Black Sabbath! — воскликнул он, делая шаг вперёд и почти забыв про пиво, которое всё ещё держал. — Чувак, это один из лучших альбомов, что вообще существуют, серьёзно, ты только послушай, как там звучат риффы, это же… это всё, с чего вообще началась музыка, ради которой стоит жить! Джисок моргнул. Он ожидал чего угодно — хамства, драки, очередной дешёвой фразы, но не такого искреннего восторга. В глазах этого пацана горела страсть, которую он давно не видел даже у взрослых музыкантов. — Ты шаришь в Sabbath? — спросил он, скептически приподняв бровь, хотя внутри его уже пронзило лёгкое чувство узнавания. — «Шарю»? — парень усмехнулся, и его усмешка была наглой, дерзкой, но в то же время заразительной. — Я могу сыграть каждый рифф из этого альбома на басу с закрытыми глазами, и при этом спеть так, что тебе захочется выбить стены. Сынмин хмыкнул, собираясь бросить колкую реплику, но промолчал, потому что заметил, как внимательно смотрит на него Джисок, и понял: в голове друга уже закрутилась какая-то новая мысль. — Ты музыкант, значит? — сказал Джисок, и в его голосе зазвучал интерес, которого он давно не испытывал к незнакомым людям. — Басист, — с гордостью ответил парень, — и вокалист. Но, если честно, я больше вокалист. И он сказал это так уверенно, с такой гордостью, будто на самом деле был уже на сцене перед тысячами людей, и Джисок вдруг понял, что перед ним стоит не просто нахальный юнец, а кто-то, кого стоит запомнить. — Как тебя зовут? — спросил он, сжимая в руках пластинку Sabbath. Парень чуть приподнял подбородок, уголки его губ дёрнулись в дерзкой улыбке, и он произнёс своё имя так, будто это было название самой группы, которая ещё только ждёт своего времени. — Ли Джуён. Сынмин, поправляя джинсы, на которых всё ещё темнело пятно от пролитого пива:  — Таких, как ты дохера. Каждый второй орёт, что он лучший, но на сцене звучит так, что даже кошки бегут в подвал. — Ха, — усмехнулся Джуён, и его смех прозвучал неожиданно громко для такого маленького помещения, отражаясь от деревянных стен, словно вызов. — Если ты слышал сотни, значит, ни один из них не был мной. Джисок молчал, но ему нравился этот огонь. Он видел, как Сынмин раздражённо закатил глаза, но именно это раздражение всегда было знаком того, что перед ними появлялся кто-то, кого стоило учитывать. — Ты сказал, что можешь сыграть Sabbath вслепую, — наконец произнёс Джисок, медленно переворачивая пластинку в руках, словно проверял её на прочность. — Доказать можешь? Джуён поднял брови. — Прямо здесь? В магазине? — спросил он, и в его тоне было больше веселья, чем сомнения. — Но ведь гитары нету. — Почему бы и нет? — ухмыльнулся Джисок, подкидывая пластинку на ладони. — Если ты так уверен, хоть постучи рифф на полке. И тогда произошло то, чего никто из них не ожидал: Джуён отставил бутылку пива на край стола, наклонился к стене, постучал пальцами по деревянной витрине, изображая басовый ритм, и одновременно запел, тихо, но с таким голосом, что даже продавец за стойкой поднял глаза от газеты. Его голос был хрипловатым, диким и живым, он будто вырывался из него, разрезая воздух, и на миг магазин наполнился настоящим звуком рок-н-ролла, пусть и без инструментов, но с такой энергией, что лампы над ними едва не мигнули. Джисок почувствовал, как его пробрало до костей. Это был именно тот голос, который он когда-то слышал в своих мечтах — голос, ради которого стоит собирать группу, писать песни, продавать душу и жить на грани. — Неплохо, — тихо сказал он, и его ухмылка была больше похожа на признание. Сынмин скрестил руки на груди. — Ладно, поёшь ты действительно лучше большинства, — признал он, — но петь и быть фронтменом — это разные вещи. — А ты думаешь, я этого не знаю? — резко бросил Джуён, его глаза вспыхнули, как огонь. — Я не просто пою, я живу этим. На сцене я превращаюсь в чёртового зверя, и если вы хоть раз увидите меня там, то поймёте, что мне не нужно никому ничего доказывать. Джисок посмотрел на Сынмина, и они обменялись коротким взглядом, который не требовал слов. Это было то самое молчаливое согласие, которое возникает только у людей, уже связанных чем-то большим, чем дружба, — они оба понимали, что этот наглый парень с бутылкой пива, который только что едва не начал ссору, может стать именно тем, кого они искали. Джуён снова взял бутылку, сделал глоток, откинул голову и, улыбнувшись, сказал: — А вы, похоже, тоже музыканты, раз стоите тут с такими лицами. Так что, парни, скажите честно: вы ищете кого-то вроде меня? Джисок усмехнулся, не сводя с него взгляда. — Мы ищем не «кого-то вроде», — медленно сказал он, и каждое слово прозвучало так, будто оно вырублено в камне. — Мы ищем тебя единственного. После того как напряжение немного спало, они вышли из магазина вместе, и это было странно, потому что ещё пять минут назад Джуён едва не полез в драку с Сынмином, а теперь они шли по улице бок о бок, словно трое старых знакомых, которых свела судьба, и Джисок, держа подмышкой пластинку Sabbath, чувствовал, как внутри у него бьётся какой-то новый ритм, ритм, который не был ни от сигарет, ни от кофеина, ни от ночных бессонниц — это было что-то другое, что-то, что рождалось только в те редкие моменты, когда в твоей жизни появляется человек, способный перевернуть всё. Бар оказался за углом — грязное заведение с потёртой вывеской, где пахло потом, пивом и жареными крылышками, а в углу над стойкой гудел старый джукбокс, и всё это вместе звучало как фон их будущей истории. Они заняли стол у окна, липкий, в пятнах от разлитого алкоголя, и Джуён, не спрашивая, сразу заказал три бутылки пива, потому что, как он сказал, «разговоры о музыке всерьёз начинаются только тогда, когда есть что пить», и Джисок только ухмыльнулся, потому что именно такие слова и хотел услышать. Сынмин был холоднее и осторожнее, но даже он время от времени бросал на Джуёна такие взгляды, будто пытался просканировать его изнутри, понять, врёт ли этот пацан или на самом деле в его словах горит правда. — Ну что, — начал Джуён, сделав глоток и вытерев рот тыльной стороной ладони, — рассказывайте, кто вы и зачем вам музыка, потому что я знаю одно: я не просто хочу играть, я хочу жить этим дерьмом, я хочу, чтобы моё имя кричали тысячи, я хочу, чтобы меня ненавидели и любили, и я готов ради этого умереть, и если вы не чувствуете того же самого, то у нас не о чем разговаривать. Джисок усмехнулся, потянулся за своей бутылкой, откинулся на спинку стула и сказал: — Звучишь как маленький ублюдок, который думает, что уже родился рок-звездой. — А разве не так? — усмехнулся в ответ Джуён, и его глаза сверкнули дерзостью. Разговор потёк сам собой. Они говорили о том, какие группы изменили их жизнь — Джисок рассказывал о том, как впервые услышал Sabbath и понял, что гитара может быть оружием, Сынмин говорил о том, что настоящая музыка должна быть грязной и опасной, как жизнь на улице, а Джуён с жаром утверждал, что рок-н-ролл — это не просто звук, а способ трахать мир, переворачивать его с ног на голову и заставлять людей чувствовать то, чего они боятся в себе. Бутылки пустели одна за другой, воздух становился всё плотнее, и в какой-то момент, когда «Highway to Hell» заиграл из джукбокса, Джисок поднял свою бутылку и сказал: — Знаешь, пацан, я верю тебе. — Веришь в то, что я могу стать звездой? — усмехнулся Джуён. — Нет, — ответил Джисок, его улыбка стала шире, а голос твёрже. — Я верю, что мы можем стать звездой. Все вместе. Сынмин молча кивнул, и в его глазах впервые за вечер мелькнул тот самый блеск, который означал согласие, и Джуён, не теряя секунды, поднял свою бутылку и стукнулся ею о стекло Джисока. — Тогда, чёрт возьми, давайте сделаем это. . Неделя за неделей город, который никогда не спал, превращался для них в сплошной лабиринт клубов, баров, подвалов и дешёвых газет, и каждый вечер, когда они втроём выходили на улицу — уставшие, голодные, с заляпанными ботинками и в потёртых куртках, — казалось, что где-то там, за поворотом, за очередной вывеской с неоном, под ржавым фонарём, обязательно найдётся кто-то, кто ударит по барабанам так, что воздух задрожит, и тогда всё наконец встанет на место. Газеты стали их Библией: бесплатные, мятые, с пятнами кофе, валявшиеся на стойках пабов, в автобусах, в переходах. В каждом номере — раздел «Музыканты ищут группу», и эти мелкие строчки — «барабанщик, 25 лет, играю быстро», «ударные есть, гараж есть, ищу надёжных» — заставляли Джисока подниматься раньше, чем солнце. Он сидел на подоконнике комнаты, где за окном дрожали вывески мотелей и реклама виски, и водил пальцем по тексту, перечёркивая номера тех, кто казался «не тем». Они звонили. Иногда им открывали дверь пьяные мужики, которые говорили, что «уже завязали», иногда — парни, у которых под кроватью стояла установка, но в глазах не было огня. Один барабанщик, например, пришёл на прослушивание в их маленький подвал с гламурными очками и сказал, что «предпочитает стиль поп-рок с элементами романтики» — Джисок тогда просто кивнул, дождался, пока тот уйдёт, и бросил палочку в стену. Иногда всё превращалось в комедию: какой-то парень притащил детский барабан, уверяя, что «главное — душа, не инструмент», другой попытался сыграть с перевёрнутыми палками, уверяя, что это его «фирменная фишка». После каждого неудачного прослушивания они шли в бар, где шум стоял такой, будто сама улица дышала алкоголем, и пили по бутылке, сидя молча, потому что слов не оставалось — только глухое, настойчивое чувство, что они ещё не нашли его. Иногда они просто заходили в клубы наугад, слушали выступления и спорили — кто-то играл слишком ровно, кто-то — слишком чисто, кто-то просто не имел внутри того безумия, которое должно было быть у человека, готового жить ритмом. Джуён говорил, что «настоящий барабанщик должен бить, как будто от этого зависит его жизнь», а Сынмин отвечал, что «таких либо не осталось, либо они уже умерли». Но однажды — в очередную ночь, когда они уже почти решили сдаться и просто напиться до беспамятства, — они зашли в небольшой бар в конце улицы, где вывеска едва держалась на одном гвозде Бар назывался «Snakebite», и его вывеска мигала так, будто сама не выдерживала того, что происходит внутри. Воздух был густой, вязкий — пахло пролитым пивом, дешёвыми сигаретами, жареными кольцами лука и чем-то ещё — смесью электричества, злости и предчувствия беды. Здесь, в узком помещении, где стены были обклеены афишами старых групп, а пол прилипал к подошвам, музыка всегда звучала громче, чем нужно, и сегодня она рвалась наружу с особенной яростью. На крошечной сцене стояла группа, о которой никто толком не знал имени, но все в округе знали, что их барабанщик играет так, будто у него внутри встроен мотор. Джисок, Сынмин и Джуён сидели за столом у стены, наблюдая. Они уже устали от бесконечных поисков, но Джисок настоял, чтобы зайти «ещё на одно место». Парень за барабанами выглядел так, будто ему наплевать на всё вокруг: тёмные волосы прилипли к вискам, руки двигались с бешеной скоростью, а лицо оставалось спокойным, будто он не бил по установке, а разговаривал с ней. Он держал ритм, когда остальные участники сбивались, и это было заметно — он не просто играл, он вёл всю группу, как дирижёр, но без лишних жестов и слов. — Смотри на него, — сказал Джуён, наклоняясь вперёд, перекрикивая шум. — Он какой-то другой. — Может, просто пьян, — пробормотал Сынмин, но Джисок не ответил, только щурился, следя за каждым движением. Он видел — нет, чувствовал — что это именно тот человек, которого они искали. И вдруг — словно кто-то открыл клапан — всё сорвалось. Один из гитаристов, краснолицый и взвинченный, споткнулся о провод и выругался, другой толкнул его в плечо, и через секунду между ними полетели слова, потом микрофонная стойка, потом табурет. Толпа, подогретая алкоголем, взорвалась: кто-то закричал, кто-то засвистел, пиво полетело в воздух. Драка началась прямо на сцене. Гитарист схватил басиста за ворот, тот ударил его грифом по плечу, микрофон упал, и звук пронзил зал визгом обратной связи. А барабанщик — тот самый, из-за которого всё и стоило терпеть этот вечер — просто положил палочки на малый барабан, медленно встал, с лёгкой усмешкой посмотрел на всё это месиво и пошёл к барной стойке, как будто это был не концерт, а обычная пятница. Толпа ревела, кто-то кричал: «Да это ж цирк!», кто-то швырнул стакан в стену, а он — спокойный, уверенный, будто из другого измерения — дошёл до стойки, выхватил бутылку Jack Daniel’s и, не используя стакан, сделал долгий глоток, так, что кадык дернулся. — Вот чёрт, — выдохнул Джисок, не отрывая взгляда.  — Это он со сцены? — переспросил Джуён, повернувшись к нему. — Он не просто барабанщик, — ответил Джисок. — Это человек, который бьёт мир обратно. Он встал, бросил пару долларов на стол и направился к стойке. Джуён и Сынмин переглянулись, но пошли за ним — потому что оба знали: когда Джисок смотрит на кого-то так, уже не остановишь. Гониль — теперь они наконец услышали, как его зовут, когда бармен окликнул его по имени — стоял, опершись локтем о стойку, бутылка в руке, музыка в зале оборвалась, остался только гул голосов и звон разбитого стекла. — Слушай, — начал Джисок, подходя ближе, — если ты когда-нибудь решишь, что тебе надоело играть с идиотами, которые дерутся на сцене, — у нас есть кое-что получше. Гониль поднял взгляд, не сразу, но с тем самым выражением, в котором не было ни удивления, ни интереса — просто усталое «говори быстрее». — Получше, да? — хрипло сказал он, облокачиваясь на стойку. — Я это уже слышал. — Нет, — ответил Джисок спокойно. — Ты слышал пустые слова. А я тебе говорю правду: нам нужен кто-то, кто не играет, а живёт за барабанами. Нам нужен ты. Гониль усмехнулся, сделал ещё один глоток, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — У вас есть сцена? — Пока только мечта, — ответил Джуён, вставая рядом с Джисоком. — Но звучит она, чёрт возьми, громко. Гониль посмотрел на это трио идиотов, а потом, не говоря ни слова, поставил бутылку обратно на стойку, провёл рукой по волосам и бросил короткое: — Тогда покажите мне, как она звучит. И в этот момент, среди криков, грохота и запаха виски, все трое поняли — вот теперь всё действительно началось. .