Сквозь ледяное стекло

Прошло ещё несколько дней, и серая рутина их встреч обрела новые, странные очертания. Драко Малфой больше не просто стоял и язвил. Он начал… двигаться. Медленно, с неохотой, как ледокол, прокладывающий путь во льдах, он начал принимать минимальное участие в процессе. Сегодня он листал каталог, который они составляли, его длинные, бледные пальцы с отвращением перебирали пергамент. — Неверно, — бросил он через плечо, не глядя на неё. Гермиона вздрогнула.Она сидела на небольшой стремянке, проверяя верхние полки. —Что неверно? —Ты записала «Антологию тёмных поэм» как «умеренный ущерб». Это «полное уничтожение». Страницы сожжены кислотными чернилами. Реставрировать бесполезно. Он говорил с ней не как с тряпкой, а как с некомпетентным подчинённым. Это был прогресс. —Я не видела следов ожогов, — возразила она, слезая со стремянки. —Потому что ты смотришь, а не видишь, — он, наконец, поднял на неё взгляд. В его глазах мелькало нечто похожее на профессиональную обиду знатока. — Чернила «Ночной плач» выгорают со временем, оставляя лишь ломкость бумаги. Дай сюда. Он протянул руку, не прося, а требуя. Гермиона, после секундного колебания, подала ему книгу. Их пальцы едва не коснулись. Он резко забрал фолиант, будто опасаясь ожога. — Смотри, — он аккуратно, кончиком ногтя, провёл по краю страницы. Бумага не порвалась, а рассыпалась, осыпаясь мелкой пылью. — Полное уничтожение. Записывай. Он бросил книгу в стопку «на утилизацию» с таким видом, будто хоронил старого врага. Гермиона молча внесла правку в каталог.Внутри всё клокотало от любопытства. —Откуда ты это знаешь? Про чернила? Он замер на мгновение, его лицо стало закрытым. —Мальфои коллекционируют редкие манускрипты. Некоторые знания передаются… чтобы не наступить на чужие грабли. В его голосе прозвучала тень чего-то мрачного,и она поняла, что это не просто хобби. Это была часть его наследия, его тёмного образования. — Опасные грабли, — тихо заметила она. —Самые опасные грабли обычно имеют приятную внешность, Грейнджер, — парировал он, и его взгляд скользнул по её лицу, заставляя её невольно покраснеть. — Но это тебе не понять. Ты привыкла всё разбирать на части и изучать, не задумываясь, может ли знание тебя сжечь. Он снова отвернулся, давая понять, что лекция окончена. Но дверца приоткрылась. Ненамного, но достаточно. С этого момента его участие стало более активным. Он больше не позволял ей первой прикасаться к книгам с определёнными символами на корешках. Он молча отодвигал её руку своим жезлом — нежно, но твёрдо — и сам проводил быстрый, профессиональный осмотр. — Не тронь. Ловушка на самом деле, — бросал он или: — Отойди. Здесь заклятие угасания. Он не защищал её. Он охранял целостность артефактов от её невежественного вмешательства. По крайней мере, именно так это выглядело. Но результат был тем же: она оставалась цела и невредима. Однажды она работала с небольшой, изящной книжечкой в кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков. Она уже собиралась открыть её, как его рука резко легла сверху, накрывая её пальцы своей холодной ладонью. Она аж взвизгнула от неожиданности. Это был первый раз, когда он прикоснулся к ней без цели причинить боль. — Я сказал, не трогать голыми руками, — его голос прозвучал резко и напряжённо. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к книге. Он медленно, с невероятной осторожностью, забрал её у неё. Его пальцы дрожали. — Это «Плач Сирены». Чернила… особенные. Они впитываются в кожу. Заставляют вспоминать самое плохое. Самое болезненное. Пока не сойдёшь с ума. Он произнёс это с таким леденящим знанием дела, что у Гермионы по спине побежали мурашки. —Ты… — она запнулась. — Ты имеешь в виду, что… —Я имею в виду, что некоторые вещи лучше не трогать, — перебил он он, резко отнеся книгу к своему столу и убрав её в ящик, который тут же замкнул на ключ. Его лицо было бледным, а вокруг губ залегли жёсткие складки. Он не смотрел на неё. В воздухе повис невысказанный вопрос. Как он узнал? Прочитал? Или испытал на себе? Он больше не разговаривал с ней тот день. Он просто сидел, уставившись в ту самую книгу в ящике, словно она была призраком, которого только что вызвали. Гермиона работала молча, украдкой наблюдая за ним. Он был не просто холодным или надменным. Он был живой коллекцией травм и запретных знаний. И каждое новое открытие заставляло её испытывать странную смесь ужаса и жгучего любопытства. На следующий день он пришёл с тёмными кругами под глазами, но его маска была безупречна. Он нёс два серебряных подноса с чаем, оставленных, видимо, домовыми эльфами у входа. Он поставил один поднос с изящной фарфоровой чашкой на свой стол, а второй, с простой керамической кружкой, с неохотным видом двинул в её сторону. — Пей. Ты выглядишь уставшей. И твоё кряхтение меня отвлекает, — пробурчал он, отворачиваясь. Гермиона смотрела на дымящуюся кружку с чаем. Он был приготовлен именно так, как она любила — с каплей молока и без сахара. Случайность? Невероятная наблюдательность? Или он всё же спросил у эльфов? Она не стала благодарить. Она просто взяла кружку и сделала небольшой глоток. Чай был идеальной температуры. — Спасибо, — всё же вырвалось у неё. —Не благодари, — он поморщился, будто она предложила ему выпить слизеринского зелья. — Я это для себя сделал. Мне нужна твоя помощь с… кое-чем. Он выглядел необычно неуверенным. Он отошёл к дальнему стеллажу и жестом подозвал её к себе. Там, в углу, стоял небольшой сундук, окованный потускневшим серебром. Он был запечатан воском с печатью, которую Гермиона узнала — крест с змеёй, герб одной из старейших чистокровных семей, сгинувшей во время войны. — Это архив Лейстрейндж, — тихо сказал Драко. Его голос был безжизненным. — Макгонагалл приказала всё каталогизировать. Даже это. Гермиона почувствовала, как кровь отлила от её лица. Её шрамы на руке, казалось, заныли в унисон. —О, — было всё, что она смогла выдавить из себя. — Я не могу открыть это один, — признался он, и в его голосе прозвучала неподдельная, животная ненависть — но не к ней. К сундуку. К тому, что внутри. — Заклятия… настроены на кровь. Нашу кровь. Но для полной разблокировки нужен… другой взгляд. Чужой. Не заражённый. Он смотрел на неё, и в его глазах была не просьба. Это было необходимость. Он ненавидел это. Ненавидел, что вынужден просить её. Ненавидел то, что хранилось в сундуке, и то, что это значит для него. Гермиона понимала. Её кровь была «грязной», чужой. И в данном случае это было её преимуществом. Она была инструментом. Снова. Она посмотрела на его бледное, напряжённое лицо, на сундук, который, казалось, излучал зло, и на свои собственные дрожащие руки. — Хорошо, — тихо сказала она. — Что мне делать? Его плечи чуть опустились, будто с них сняли крошечную долю непосильной тяжести. —Просто… стой там. Держи свою палочку наготове. Если я скажу «бей» — бей в точку, которую я укажу. Не раздумывай. Он повернулся к сундуку, его спина выпрямилась. Он снова стал тем холодным принцем Слизерина, но теперь она видела трещины в этой броне. Она видела страх. И в этот момент Гермиона Грейнджер осознала страшную, неизбежную правду: она больше не просто жалела его. Она начала ему доверять. А доверие, рождённое в такой тьме, было самой опасной вещью на свете.