Сквозь ледяное стекло

Прошла неделя после ночи в библиотеке, но для Гермионы время словно застыло. Яркий, болезненный сон о Драко не отпускал её, накладываясь на реальность и заставляя каждое их взаимодействие вибрировать новыми, тревожными обертонами. Она ловила себя на том, что ищет в его глазах отголоски той ночной уязвимости, но находила лишь привычную, натянутую холодность. Казалось, хрупкий мост, начавший строиться между ними, рухнул под тяжестью визита Пэнси и её собственных запретных фантазий. Они работали молча, механически. Драко был погружён в себя, его отстранённость стала ещё заметнее. Иногда он бросал на неё быстрые, непонятные взгляды, но тут же отводил глаза, стоило ей попытаться их поймать. Воздух в Запретном отделе снова стал ледяным и тяжёлым. Спасителем от этого напряжения неожиданно выступил Рон Уизли. Он заявился в библиотеку в субботу утром, выглядев озабоченным и решительным —Хватит это терпеть, — заявил он, не удостоив Малфоя взглядом. — Ты тут с ним с утра до ночи, пропускаешь обеды, вся на нервах. Мы идём гулять. Сейчас же. —Рон, я не могу, — попыталась возразить Гермиона, с тоской глядя на гору неразобранных манускриптов. — У нас… —Никаких «у нас»! — перебил он. — Макгонагалл может подождать. А я — нет. Надевай мантию. Драко, наблюдавший за этой сценой с презрительным видом, неожиданно вступил в разговор. —Уизли, как всегда, демонстрирует поразительное понимание академических приоритетов, — произнёс он, не глядя на Рона, а начищая о рукав какой-то старый астрономический прибор. — Не мешай ему, Грейнджер. Иди гуляйте. Подышите свежим воздухом. Вам явно не помешает сменить библиотечную пыль на… что там у вас, гриффиндорцев? На запах конюшни и глупости? Его колкость была привычной, но в ней прозвучала странная, едва уловимая нотка. Не злорадства, а скорее… раздражения. Рон покраснел, но сдержался. Он просто взял Гермиону за руку. —Идём. Та, с облегчением и чувством вины, позволила увести себя. На прощание она бросила взгляд на Драко. Он уставился в свой прибор с таким видом, будто от этого зависела судьба мира.

***

Свежий осенний воздух действительно оказался целебным. Они бродили по территории замка, и Рон, не умолкая, рассказывал последние новости: о провале Гарри на зельеварении, о новой тактике квиддичной команды Гриффиндора. Это было нормально. Привычно и безопасно. Гермиона смеялась, вдыхая полной грудью запах опавших листьев и чувствуя, как ледяной ком внутри неё понемногу тает. Они вышли к озеру. Вода была тёмной и неподвижной, отражая свинцовое небо. И тут Рон неожиданно замолчал. Он остановился и повернулся к ней, его лицо стало серьёзным. —Слушай, Гермиона, я… я знаю, что последнее время был не очень. После войны всё как-то… — он замялся, ища слова. — Но я хочу, чтобы ты знала. Ты для меня очень важна. Всегда была. Он смотрел на неё с такой искренней, щемящей теплотой, что у Гермионы перехватило дыхание. Это был тот самый Рон, которого она знала годами. Неуклюжий, иногда глупый, но бесконечно преданный и родной. В его глазах читалось что-то большее, чем дружба. Что-то, что всегда витало между ними, но так и не было высказано до конца. Он сделал шаг к ней. Его рука потянулась, чтобы коснуться её щеки. —Гермиона, я… И в этот момент её взгляд скользнул за его плечо. И мир рухнул. На другом берегу озера, частично скрытые плакучей ивой, стояли двое. Пэнси Паркинсон. И Драко Малфой. Пэнси говорила что-то быстро, страстно, жестикулируя. Она снова висела на его руке. Драко слушал её, его лицо было мрачным и непроницаемым. И затем Пэнси встала на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала. Страстно и уверенно. А он… он не оттолкнул её. Он не ответил на поцелуй, но и не отстранился. Он стоял, позволив ей это сделать, его руки бессильно висели вдоль тела. Это длилось всего несколько секунд. Затем он что-то резко сказал, она засмеялась, отпустила его и побежала прочь, обернувшись, чтобы послать ему воздушный поцелуй. Драко остался стоять один. Он провёл рукой по лицу, словно стирая её прикосновение, и его плечи безнадёжно опустились. Он выглядел не счастливым, не победоносным. Он выглядел… усталым и опустошённым. Затем он повернулся, и его взгляд… его взгляд упал прямо на них. На Гермиону и Рона. Их глаза встретились через всё пространство озера. В его взгляде мелькнуло что-то — шок, растерянность, что-то ещё, чего она не могла разобрать. А затем его лицо снова стало каменным, ледяным. Он холодно, с презрением окинул их взглядом, развернулся и ушёл, не оглядываясь. Гермиона стояла как вкопанная. Внутри у неё всё замерло. Она не чувствовала ни боли, ни ревности. Только ледяную, абсолютную пустоту. Её худшие опасения, самые тёмные подозрения подтвердились самым жестоким образом. —Гермиона? — обеспокоенно произнёс Рон, не видевший той сцены. — Ты в порядке? Ты побледнела. Она заставила себя улыбнуться. Это было самое трудное, что ей приходилось делать в жизни. —Всё хорошо, Рон. Просто… немного замёрзла. Пойдём обратно? Она не помнила, как они вернулись в замок. Она механически отвечала на его вопросы, кивала, улыбалась. Рон, ободрённый её (как ему казалось) положительной реакцией, снова попытался завести разговор об их отношениях. —Может, сходим в Хогсмид в следующий уик-энд? Только мы вдвоём? Как… как раньше мечтали? «Как раньше мечтали». Эти слова отозвались в ней пронзительной болью. Когда-то это было её мечтой. Простое, ясное будущее с Роном. А теперь… теперь всё перепуталось. —Я… мне нужно подумать, Рон, — сказала она, и её голос прозвучал чужим. — Сейчас много работы. Он выглядел разочарованным, но кивнул. —Конечно. Подумай. Я подожду. Он проводил её до дверей гриффиндорской башни и ушёл, насвистывая что-то под нос. Гермиона поднялась в спальню. Она была одна. Джинни, видимо, ещё не вернулась. И тогда стена, которую она с таким трудом держала, рухнула. Слёзы хлынули из её глаз потоком, беззвучные, горькие. Она упала на свою кровать, зарывшись лицом в подушку, и её тело сотрясали рыдания. Это была не просто боль от увиденного. Это было крушение всех её надежд, всех тех намёков на что-то большее, что она с таким трудом начала в нём различать. Он был таким же, как всегда. Лживым, холодным, играющим с ней. А она… она была дурой, которая поверила в сказку. Ей вспомнилось другое предательство. Четвёртый курс. Бал. Рон в потрёпанных мантиях, его глаза, полные обиды и ревности, когда он увидел её с Виктором Крамом. Как больно тогда было! Она думала, что это худшее, что может случиться. Но то было детской игрой по сравнению с ледяной пустотой, что сковала её сейчас. Дверь в спальню скрипнула. Послышались лёгкие шаги. —Гермиона? — это был голос Джинни. — Ты здесь? Рон сказал, что вы… Она замолчала,увидев содрогающуюся спину подруги. — О, Гермиона… Джинни быстро подошла к кровати и села рядом, обняв её за плечи. —Что случилось? Это Рон? Он что-то сказал? Я ему шею надеру! Гермиона лишь сильнее зарыдала,тряся головой. Она не могла вымолвить ни слова. Джинни не стала настаивать. Она просто сидела и гладила её по спине, тихо напевая какую-то старую уизлиевскую колыбельную. Это было так нежно, так по-матерински, что слёзы текли ещё сильнее. Когда первый приступ отчаяния прошёл, Гермиона смогла выговорить, захлёбываясь и путая слова: —Я… я видела их… у озера… Пэнси… она его поцеловала… а он… он не оттолкнул её… Джинни замерла. Её рука на спине Гермионы остановилась. —Ах ты сволочь, — прошептала она с такой ненавистью, что Гермиона вздрогнула. — Ах ты жалкая, ничтожная… —Я так… я так ему верила, Джинни, — рыдала Гермиона. — Я видела в нём что-то… хорошее. А он… он просто играл со мной. Как всегда. —Может, не играл, — сказала Джинни, и её голос снова стал мягким. — Может, он просто слабак. Трус, который не может противостоять ни своему прошлому, ни таким, как Пэнси. Это не оправдание, — быстро добавила она, чувствуя, как Гермиона напряглась. — Это объяснение. И из этого следует только одно: он тебя не достоин. Ни на секунду. —Но почему тогда так больно? — прошептала Гермиона. — Почему мне кажется, что я… что я потеряла что-то важное? Что-то, чего даже не успела понять? —Потому что ты верила в него, — тихо сказала Джинни. — Ты увидела потенциал. Ты увидела человека, которым он мог бы стать. И больно не потому, что ты его потеряла, а потому, что ты потеряла эту веру. Эта вера в него была частью тебя самой. Её слова были на удивление мудрыми. Гермиона притихла, прислушиваясь к ним. —Он сделал свой выбор, — продолжала Джинни. — Он выбрал лёгкий путь. Путь Пэнси, Нотта, своего проклятого прошлого. Это его потеря, а не твоя. Ты пыталась протянуть ему руку, а он предпочёл утонуть вместе с теми, кто тянет его на дно. Она взяла Гермиону за подбородок и заставила посмотреть на себя. Глаза Джинни горели решимостью. —Ты — Гермиона Грейнджер. Ты пережила Пожирателей Смерти, пытки Беллатрисы и войну. Ты не позволишь какому-то жалкому мальчишке в зелёном галстуке сломать тебя. Понятно? Гермиона смотрела на неё сквозь слёзы и медленно кивнула. Гнев Джинни был заразительным. Он выжигал изнутри ледяную пустоту, заполняя её жаром праведной ярости. —Ты права, — прошептала она, вытирая слёзы. — Он не стоит моих слёз. —Вот и умница, — Джинни обняла её. — А теперь слушай. Завтра ты придёшь в библиотеку с высоко поднятой головой. Ты будешь красивой, собранной и абсолютно равнодушной. Ты не подашь виду, что что-то произошло. Ты будешь работать так, словно он — просто кусок мебели. Понятно? —Понятно, — кивнула Гермиона, и в её голосе впервые прозвучала твёрдость. —И забудь о нём. Серьёзно. Есть другие, кто ценит тебя по-настоящему. — Джинни многозначительно подняла бровь, намекая на Рона. Гермиона снова кивнула, но на этот раз без энтузиазма. Мысль о Роне сейчас вызывала лишь новую волну смятения. Его искренность, его предложение… оно казалось таким простым и правильным. Почему же её сердце не откликалось на него? Почему оно всё ещё ныло из-за того, кто его разбил? Она поняла, что Джинни права лишь отчасти. Да, он сделал свой выбор. Да, он её не достоин. Но вычеркнуть его из сердца одним махом было невозможно. Там остались осколки — осколки доверия, понимания, той странной связи, что возникла между ними в тишине Запретного отдела. И теперь эти осколки ранили её изнутри. Но она не покажет ему этого. Ни за что. Она соберёт всю свою волю, всю свою гордость и сделает так, как сказала Джинни. Она будет холодна. Неприступна. Равнодушна. Она дала себе этот зарок, засыпая под утро. Но последним образом перед её внутренним взором было не яростное лицо Джинни, а его глаза — полные какой-то непонятной муки, — когда он смотрел на неё через озеро. И этот образ тревожил её гораздо больше, чем страстный поцелуй Пэнси Паркинсон.