Звезды все принадлежат богам

      Алголь (Algol) - кратная затменная переменная звезда в созвездии Персея. Название происходит от арабского ал-гуль — зловещий дух, чудовище, из за чего получила демонические ассоциации.

      Если опираться на древнегреческую мифологию, то её называли "головой Медузы Горгоны", которую Персей носит в руке, считая одной из самых несчастливых звёзд на небе. В астрологии и мифологии Алголь воспринимают как хаос, разрушение и опасность.

      Её видимая яркость периодически уменьшается, когда её более тусклый компаньон проходит перед ней. Это периодическое «исчезновение» и возвращение яркости может символизировать двойственность, скрытые аспекты или то, что не всегда является тем, чем кажется на первый взгляд.

      Периодическое изменение яркости отражает цикличность жизни, неизбежность перемен, а также то, что после тьмы всегда приходит свет.

***

      Лестрейндж качает ребенка на руках. Ладонь нежно оглаживает его спинку, совсем слегка царапая острыми ногтями. Мыча под нос что-то незамысловатое, успокаивающее, Беллатрикс шарит по ящикам. Головка малыша утыкается Белле в шею. Она чувствует горячее дыхание у себя на коже, слышит милое посапывание. Осязает, знает что он с ней.        Лестрейндж прижимает его к своей груди посильней.       Она берет с полки две колбочки. Одна прячет за своим полупрозрачным, фиолетовым стеклом умиротворяющее зелье - для неё, а вторая - крем. Белоснежный, до противного приторный, но обожаемый Гарри. Малыш прекрасен в своём очаровании и почти не плачет. Но когда это случается, то остановить его крики и магию достаточно трудно, и, как бы странно это не было - сладость отлично с этим справляется.       Колбы отправляются в крепление на поясе. 

***

      Беллатрикс держит под подмышки на весу счастливого малыша. Он заливисто хохочет, всплёскивает руками и щурит свои ярко-ярко зелёные глазки, что сверкают радостными искорками. Женщина, войдя в роль любящей мамочки, скалится и что-то пищит ребенку, то трясь своим носом о его, что тут же морщился, то закидывая голову.       Она не является образцовой матерью. Как ни ищи, такого не найдёшь даже в самых её глубинах, не наскребется и крохи. Этой даме материнская любовь не присуща, она мечется то в бескрайнюю одержимость, то в жгучую ненависть, летая по поместью взбалмошной бестией.       Гарри плескает ручками и двигает ножками. Он совсем недавно научился уверенно бегать, поэтому ему не терпелось исследовать каждый уголок, кошмаря бедных домовушек. В моменте мальчик, вытянув ладошку, случайно цепляется за кудрявый волос и механически, по привычке, сжимает. Ладошка, как и до этого, тянется вверх и резко опускается вниз.        Мальчик замер. Белла шумно втягивает воздух, смотря, как сквозь сжатые пальчики выскальзывают вьющиеся волоски. Клочок вырванных волос. — Отродье!        С этого момента у Гарри на ладошке грубый шрам и мизинчик не до конца выпрямляется.

***

      К семи у Гарри уже несколько подобных шрамов. Белла нетерпелива в своём желании вылепить достойного наследника, из «неотесанного полукровки» сделать чистокровного аристократа. Раздражение сверкает на её лице всякий раз, когда Антонин уговаривает её вместо занятий по этикету сходить с Гарри в Косой.       Беллатриса оставляет удар за ударом на нежной коже. Вся спина, рёбра, живот и связанные за спиной тугой верёвкой руки исполосанны, рассечены. Из некоторых ран тоненькой струйкой течёт алая жидкость, некоторые только ей наполняются, выпуская лишь крапинки крови.  Раз. Два. Т…Удар       Средоточие невыносимых мучений - здесь. Его аввадон, но котёл бурлящий приготовлен исключительно для него, а плеть чертова не знает хариты.       Гарри мысленно считает секунды, и, когда на счёт «три» не появляется нового удара он обессилено падает на пол. Закончили.       Рот открывается в бесшумном крике. Гарри жмурит глаза сильно-сильно, пытаясь сосредоточится на чем-то, кроме жгучей, пронизывающей боли. Все тело чешется, горит, пульсирует. Ему больно. Больно-больно-больно.       Епитимью в виде плети Гарри ненавидит больше всего. Потому что боль растекается по всему телу, а не концентрируется на обожжённой ладони, зарывается в каждую клеточку и горит,горит,горит.        Мальчик шумно дышит, глотает собственные слезы и слюни, морщась. Солёная жидкость стекает по его шее, груди, забирается в порезы, от чего те заходятся в шипении.       В глазах всё плывет, но когда он замечает перед собой чужие ботинки, то, собрав все силы в кулак, приподнимает голову и смотрит прямо в глаза матери. Это одно из пресловутых правил, а за нарушения можно отхватить еще с десяток ударов. Кажется, ей его жалкий, покорный вид доставляет садистское удовольствие. — Детка всё ещё жаждет прогулок? — Беллатрикс принимает страдальческий вид - выгибает брови, округляет горящие наслаждением глаза и выпячивает нижнюю губу. Могла бы заплакать - заплакала, словно чувствует то же, что и он, словно делит с ним эту боль на двоих. — Нет, матушка,— шепчет Гарри едва слышно. Его голос невозможно охрип, жжение в горле неутолимо, а сил едва ли хватает на то, чтобы дышать.       Женщина садится на пол, откидываясь спиной на стоящий сзади деревянный шкаф.        Она раздвигает ноги, между которыми струится и складывается в складки чёрная ткань платья, раскидывая руки в стороны и по птичьи склоняет голову к плечу. Её зрачок начинает дрожать, а глаза блестят слёзной пеленой. Теперь на место наслаждения встало сожаление. — Иди к мамочке, детка,— Гарри не знает, почему ползёт к ней, не знает, почему утыкаясь в её плечо и чувствуя её руки, наполняется истомой и расслабляется.        Он чувствует, как та, совершенно неспособная к лечению, пытается залатать магией его раны, что ощущается щекоткой и это действует на него лучше любых зелий.       И он не знает почему.  

***

      Гарри ищет свой сион в учебе. Есть что-то такое в шершавости наполненных буквами страниц, в заучивании строк и заклинаний, рецептов разного рода зелий, что помогает ему отвлечься, ускользнуть от давящего бытия. И едва ли на его жажду знаний повлияло то, что умственные способности и достижения в постижении магии единственное, что было важно для той, чьё внимание он так желает.       Ему уже десять. За прошедшие три года палочка стала для него ещё одной частью тела - его продолжение, главное оружие, единственная, кто делит с ним и боль, и удовольствие.       Гарри в нежности оглаживает большим пальцем рельеф палочки и в злобе поджимает губы. С ненавистью и неким упорством он смотрит на всё ещё целый манекен. Меж ребер зреет отвращение, оно формируется в уродливое месиво и ползет вверх по позвоночнику, оставляя за собой след мурашек.       Отвращение к себе и собственной неспособности.       Поттер щурится и в очередной раз бросает жалящее заклинание, но в ответ на его старания из палочки вместо белого луча чуть ли не выползают тусклые искры.       Гарри прикрывает глаза и кривит губы.       Слышится скрип дверных петель и уродливые стоны половиц, обозначая чужое присутствие.       Гарри не нужно оборачиваться чтобы понять, кто это. Когда его начали запирать в подвале, он научился различать её шаги от отцовских и каких-либо других. Ещё чуть позже он научился определять её настроение по звучанию походки и легко может понять - сегодня очередь кнута или пряника. — Заклинание?— голос Беллатрикс хрип и сорван. Она встаёт за его спиной и Гарри может услышать её запах, почувствовать дыхание на своей макушке. — Акулеус,— отвечает Поттер, стараясь в максимально ровный голос.        Лестрейндж хмыкает, и спустя секунду в Гаррино плечо больно утыкается кончик палочки, продавливая кожу. — Пробуй, Гарольд,— она никогда не называет его настоящим именем. «Детка» и «Гарольд» - то, что Поттер слышит от Беллатрикс. Сама мысль об этом грязном, магловском «Гарри» вызывает у неё отвращение. — Акулеус,— собрав все силы в кулак произносит он, делая соответствующее движение палочкой. К сожалению, из палочки летят лишь искры       Гарри чувствует, как шевелится древко на его плече и в следующее мгновение корчится от боли. — Всякое заклинание требует эмоций,— шепчет она Гарри на ухо, сухими губами касаясь его по-детски нежной кожи. — Ты простишь мамочке то, что она выбрала боль, хм?— конючит Беллатрикс, крутя палочку меж пальцев, словно бы Поттеру в плечо утыкалась работающая дрель. — Думаю, я должен поблагодарить Вас за помощь, мама,— его голос слегка подрагивает от боли, но он усердно сдерживает себя от проявления признаков дискомфорта.       Беллатрикс хихикает. — Акиле-еус,— голос срывается под конец. Гарри уже давно перестал считать попытки. Он едва ли шевелит палочкой, потому что каждое движение отдавало болью в плече. Белла целилась в рабочую руку.       Слабый, нестабильный луч  вырывается из Гарриной палочки и спешит к манекену, задевая его по касательной, заставляя ткань немного набухнуть. — Всё ещё плохо,— хрипит Белла, вдавливая кончик палочки в опухшую, пульсирущую плоть. Поттер сцепливает зубы, чтобы не вскрикнуть. — Всё ещё плохо, детка, но мы ведь это исправим, правда?— она наклоняется и цепляет зубами мочку его уха, прикусывая.       Рука Беллатрикс ползёт вверх по спине Поттера, задерживается на плече, царапая ногтями, и идет дальше к запястью. Ладонь ложится поверх его, сжимая так, что рельефное древко впивается Гарри в кожу.  — Давай вместе, детка,— Беллатрикс ведёт носом по его челюсти, вдыхая слабый запах пота, а потом выпячивает глаза, обращая всё внимание на палочку. — А-ки-ле-ус… — Акилеус,— срывается с губ Гарри и в этот момент белый луч настигает манекен, вздувая ткань. — Хорошо, детка,— мурлыкает Беллатрикс. Как только она отпускает руку сына, та безвольно опускается вдоль тела, а пальцы непослушно разжимаются, отчего палочка Поттера падает на пол. Лестрейндж ведёт рукой по мальчишеской груди, очерчивает костлявыми пальцами ребра.       Рука поднимается к горлу Гарри. Белла нежно, почти любовно оглаживает тонкую шейку, чувствуя бархатную кожу под своей грубой и шершавой.       Внезапно её пальцы сжимаются, лишая Поттера воздуха. — Не разочаровывай меня больше. Не заставляй стыдиться тебя, детка.

***

      Рудольфус скучающе наблюдает за мотыльком, накручивая на палец рыжую прядь. Массивное насекомое утроилось на темно-фиолетовой шторе, изредка дергая крылышками. Лестрейндж лениво развалился в мягком кресле, наслаждаясь расслабляющей тишиной. — Почему ты так к нему относишься?— решает прервать блаженную тишину мужчина, устремляя взор на сидящую на против жену. — К кому? — Белла расположилась в аналогичном кресле, перекинув через один подлокотник скрещенные ноги, а на второй откинув голову. Её веки прикрыты, грудь едва заметно вздымается, что говорит о полной погруженности и близкому сну. В руках женщины покоится бокал вина. Ручка зажата между указательным и средним пальцами, слегка покачивая бокал из стороны в сторону, заставляя алую жидкость приходить в движение. — К Гарольду. — Как я к нему отношусь? — Белла встрепенулась, открывая глаза и поднимая одну бровь в недоумении. — Сомневаешься в моих методах воспитания? — Да. Ты слишком жестока с ним       На женских губах расцветает ухмылка.       За эту жестокость ты меня и полюбил.       И они оба это понимают. — Предлагаешь мне лить слюни на этого ребенка, подобно тебе? Это даже более жестоко чем то, что делаю с ним я. — Я делаю это, потому что ты не удосуживаешься, — произнес Рудольфус с мрачным выражением лица. — Я стараюсь за двоих, в то время как ты продолжаешь позволять своему безумию вести тебя в воспитании ребенка.       Беллатриса ставит бокал на деревянный, глянцевый журнальный столик, устремляя взгляд в никуда. — Что ты чувствуешь, когда видишь его? — Чувствую его магию - словно нечто материальное,— мужчина слегка хмурит брови, крутя в руках свою палочку. — Что-то, что я не могу пока что полноценно называть любовью - думаю, это придет со временем,— Рудольфус нервно дергает ногой. Тапочек метается между полом и ногой, издавая противное «шлеп-шлеп-шлеп» — Отчуждение. Оно мелькает где-то на периферии, но, знаешь, у меня отлично получается его если не прогонять, то игнорировать. — Отчуждение…— её губы растягиваются в улыбке - так, как умеет лишь она одна, так остро, что можно вгонять в печень вместо ножа. — А я чувствую ненависть. Я не могу относиться по другому к тому, кто забрал у меня всё, что я любила. Когда он зовет меня мамой во мне что-то вспыхивает, но этой искры недостаточно, чтобы разжечь огонь, — Беллатрикс шумно втягивает воздух. — В какой-то момент я попыталась что-то с этим сделать, решила, что смогу обмануть себя, внушить, что он - просто… новый Упивающийся, что мне просто нужно обучить мальчика, сдать Лорду и получить его одобрение,— её пальцы с острыми ногтями стучат по коленке. — А потом поняла, что так и есть. Это как задание - сохрани, обучи, принеси, откланяйся — Это не похоже на твои отношения с Упивающимися — Материнский инстинкт, всё такое..— Лестрейндж отпускает смешок, прикусывая губу.— Потому что там играет лишь отвращение и ожидание,— Белла делает долгую паузу, пытаясь найти сравнение. — Представь, что я убила Рабастана. Вот тоже чувствую и я - кого-то рода привязанность и ненависть. Я смотрю на него и вижу не то, что приобретаю, а то, что потеряла.       Она замолкает, погружаясь в свои мысли. Нервное хихиканье вырывается из неё булькающим звуком. — К тому же это весело,— Беллатрикс тянется за бокалом, словно хочет сделать ещё один глоток, но лишь меланхолично осматривает пустое донышко. — Хм?— Рудольфус недоуменно приподнимает бровь. — Управлять чужой жизнью. Как глина, и итог зависит лишь от твоих желаний,— Беллатрикс слизывает накопившуюся капельку со стенки бокала — Мне же нужно развлекаться.       Тишина длится несколько минут, ощущаясь расслабленной патокой. За столько лет совместной жизни они научились воспринимать молчание без напряжения. — Дело исключительно в образе?— мужчина любовно оглаживает палочку, слегка царапая ногтем древесину. — Внешность легко изменяема, а с поведением не думаю, что есть загвостки - твоя дрессировка безжалостна, но действенна. — Гламур или оборотное? Я умываю руки,— Белла растирает ключицу до красных пятен и катышек на коже — Принятие в род,— Рудольфус бьет себя по обеим щекам кончиком палочки. Левая-правая,левая-правая.— Он уже в какой то степени Блэк,— мужчина наблюдает, как вздымаются в верх голодные языки огня в камине, жадно глодая поленья и словно скалятся, показывая остроту пламени. — Найди мне хотя бы один род, который не затронули Блэковские крови,— Беллатрикс закатывает глаза, накручивая кудрявую прядку на палец. — Гонты? — Вот и вымерли!— Белла тыкает в Рудольфуса когтистым пальцем, а потом замирает, отводя взгляд. — Не на долго,— добавляет она поспешно. — Всё еще веришь?— вздыхает Рудольфус, а получив в ответ убийственный взгляд поспешно напоминает: — Гарри. — Гарольд,— поправляет Беллатрикс, сделав вдох. — Гарольд,— кивок. Рудольфус хмурит брови и убирает палочку в ножны. — Так что там с принятием? — Можно, но как бы Дамблдора не навлечь       Женщина вырисовывает круги на обивке кресла смотря, как шевелятся ворсинки. — Боишься?— усмехается Рудольфус подцепляет рюмку с огневиски, осушая одним глотком. — Наглеешь,— Беллатрикс переводит взгляд на его влажные, хранившие на себе алкоголь губы, наблюдает, как дергается чужой кадык. — Мне то чего боятся? Я как бы за дитё свое беспокоюсь. — Да ты то в первых числах,— кивает Рудольфус, хмыкнув — Токмо вот не за него, а за то, чтобы дрессировку твою не похерили. — Суть одна,— Беллатрикс закатывает глаза. — Попробуем. — Попробуем,— подтверждает Белла       Рудольфус переводит взгляд на мотылька, который, словно испуганный, распахивает крылья и перемещается на кабриоль столика около его кресла.       Он блаженно прикрывает глаза