La vedova pallida:Хроники Изабеллы Мантини

Тяжелая дверь захлопнулась за ними, эхо энергичных шагов затихло в каменном коридоре. Воздух в спальне снова сгустился, пропитанный запахом лаванды, мази и… страха. Моя спина горела под шелковым халатом, каждый нерв казался оголенным проводом. Я лежала, обдумывая новые строки поэзии боли. Прошло больше часа. Неслышно открылась дверь. Люция стояла у двери, ее профиль был резок в тусклом свете свечей, пришедших на смену уходящему солнцу. Она тихо замерла, уставившись в пол, судорожно переплетая свои прекрасные, аристократичные пальцы. - Я пришла сказать о Софии. Нужно сказать об этом Марко -  ее голос был чужим, без присущего ей тепла или ярости. - Пока эта… глупость не погубила ее. Не погубила всех нас. Я не ответила. Просто смотрела на нее сквозь пелену собственной боли и странного, нарастающего возбуждения, всегда приходившего после ударов отца. Как будто боль высвобождала что-то первобытно-голодное. Тени выбрались из гобеленов и устроили на стенах свои таинственные пляски,  превращая охотничьих псов в демонов, а оленей – в призраков. Свет свечей едва разгонял сгустившуюся тьму, выхватывая кружащие в воздухе пылинки. - Люция, — хрипло позвала я. Голос сломался. Она вздрогнула, подняла глаза. В них читалась буря: забота о Софии, ярость на Гвидиче, страх, закат… и то глубинное понимание, что всегда было между нами. То, что произошло через год после смерти Томазо, в этой же комнате, когда я рыдала, разбитая горем, а она просто взяла мое лицо в ладонь и прижалась губами к моему солёному от слёз лицу, искусанным в кровь губам. Не для сестринского утешения. Для жизни. Жгучей, неистовой. - Тебе нужна покой, Белла, — сказала она, но не двинулась с места. Ее взгляд скользнул по моему халату туда, где под тканью скрывалась свежая повязка. - Эта мазь… нужно проверить, не сочится ли… - Подойди сюда. Не приказ. Мольба. Хриплая просьба произнесенная слабым, любимым голосом. Только она могла достичь нужного эффекта.  Мгновением позже она пошевелилась. Потом медленно переступила порог теней. Подошла ко мне, сидящей на краю кровати.  Выражение ее лица смягчилось, сменив гнев на мою личную, принадлежавшую только мне мучительную нежность, которую она позволяла себе лишь здесь, в четырех стенах моего склепа. Она опустилась на колени передо мной на холодный мраморный пол. Тёплые ладони легли на мои бёдра, на поверхность старого темного шёлка. «Дурочка», — прошептала она, и в этом слове была всякая Люция: и резкая, и бесконечно любящая. - «Вечно ищешь красоту в крови и боли. Как будто своих шрамов недостаточно». Ее пальцы осторожно развязали пояс халата. Шёлк сполз с моего плеча, обнажив бледную  кожу,  синяк на ключице от вчерашней тренировки и белую полоску повязки обхватывающую тело. Воздух коснулся обнажённой кожи, заставив меня вздрогнуть. -  Дьявол! Белла… - всплеск ее обычной экспрессии вызванный несколькими алыми пятнами прошедшими сквозь лен.  - Сними ее, — потребовала я. Голос дрожал не от страха. От нетерпения. Желания как можно быстрее смешать боль с чем-то другим, не менее оглушающим. Дикое, неистовое желание. - Хочу, чтобы ты опять увидела. Увидела карту, которую он нарисовал. Люция посмотрела мне в глаза. Что-то в моём взгляде заставило её дрогнуть. Её пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда она осторожно подцепила край повязки у моего бока и начала разматывать длинную полосу. Полотно отлипало от засохшей сукровицы с тихим, противным звуком. Я стиснула зубы, когда боль вспыхнула с новой силой. Наконец повязка упала к её коленям. Она замерла. Дыхание остановилось. Её глаза скользили по моей спине, по свежим, воспалённым бороздам на фоне старых, побелевших шрамов. Заходящий солнечный свет рисовали на моей коже драматичные тени, подчёркивая каждый рельеф, каждый вздувшийся валик, каждую капельку влаги. «Боже…» — выдохнула она, и в её голосе не было ужаса. Был трепет. Почти… благоговение. Её пальцы дрогнули в воздухе, не решаясь прикоснуться. «Это… это как…» «Как каналы после шторма,» — прервала я, поворачиваясь к ней, хватая её руку и прижимая её ладонь к самому длинному, жгучему рубцу чуть выше талии. «Чувствуешь? Глубину? Течение?» Боль пронзила меня, острая и чистая, смешавшись с электричеством от её прикосновения. Я вскрикнула, запрокинув голову. «Да! Вот так!» - Белла, нет, я сделаю тебе больно! — она попыталась отдернуть руку, но я удержала её с силой, которая удивила нас обеих. - Делай! — прошипела я, впиваясь пальцами в её запястье.  - Боль – это истина. Как и я. Как и ты. Я потянула её руку вниз, вдоль рубца, к началу расходящейся сети более мелких полос ниже рёбер. Её пальцы скользнули по моей влажной коже, оставляя огненный след. «Видишь устье? Куда оно впадает?» Она ахнула, когда её кончики коснулись особенно чувствительной точки, где боль и невысказанное желание сплелись в тугой узел. Её сопротивление рухнуло. Взгляд потемнел, губы приоткрылись. - Ты сумасшедшая, — прошептала она, но её рука уже двигалась сама, уже не исследовала раны, а ласкала их, сильнее, грубее, следуя извивам шрамов, как старым тропам. Боль вспыхивала звёздами за моими веками, сливаясь с нарастающей волной возбуждения. Каждое прикосновение было ударом рапиры, каждое движение её ладони – финтом, от которого захватывало дух.   - Такая… подробная карта… — её голос стал хриплым, дыхание участилось, горячее на моей коже. Её другая рука упёрлась в моё бедро, пальцы впились в плоть. «Изучить нужно… каждую тропу… каждый изгиб…» Она наклонилась, и её губы обожгли мой шрам у лопатки. Нежно. Потом сильно, требовательно. Потом её язык, горячий и шершавый, провёл по всей длине рубца, от верха до самой поясницы. Я вскрикнула, тело выгнулось дугой от невыносимой смеси агонии и наслаждения. Брызги слез. - Да! Ещё! Она поднялась, её руки схватили меня за бёдра и резко развернули  к себе. Её лицо было искажено незнакомой, дикой страстью, глаза горели в полумраке. - Всю тебя хочу видеть, Белла. Всю твою… прекрасную боль.  Она рванула халат, сбрасывая его окончательно на пол. Я сидела перед ней полностью обнажённая, спина пылала, грудь вздымалась. Люция схватила мою грудь, большая ладонь сжала её почти жестоко, большой палец грубо провёл по набухшему соску. «Вот твоя поэзия,» — наклонившись прошептала она, Её рот захватил сосок, настойчивое касание зубов. Я взвыла, вцепившись руками в её волосы и прижимая её лицо к себе Боль от спины и боль от её укуса сливаются в экстатический вихрь где-то внизу живота. - Да! Кусай! Кусай сильнее, чёрт возьми! Она отпустила сосок, оставив его красным, мокрым, пульсирующим. Потом толкнула меня на кровать. Я упала на спину, и мир взорвался белым огнем. - Ааааах! — крик вырвался, когда воспалённая кожа вжалась в прохладный бархат покрывала. Её взгляд, голодный и оценивающий, скользнул по моему телу – от израненной спины, прижатой к простыне, к дрожащему животу, к тёмному треугольнику волос между бёдер, уже влажному  и жаждущему ее внимания.  - Вот где настоящая поэзия, — прохрипела она, опускаясь между моих ног. Её пальцы впились в мои бёдра, раздвигая их шире. - Поэзия плоти. Жара. Жажды. Её язык ударил мой клитор стремительным, жёстким движением. Я завизжала, вскинув бёдра. Не мольбы, не ласки. Нападение. Захват. Её язык был как клинок «Ла Фретты» – быстрый, безжалостный, точный. Он резал, лизал, впивался в плоть, находил каждую точку, каждую складку. Она ела меня, как голодная, с громкими, мокрыми звуками, вгрызаясь в плоть губами и зубами. Я хватала простыни, скручивая бархат в кулаки, извиваясь под её лицом, ощущая, как боль в спине растворяется в этом оглушительном натиске удовольствия. Каждый нерв пел. Каждая клетка кричала. - Люсия! Да! Там! О, Боже, да! — слова рвались обрывками. Я впилась одной рукой в её волосы, прижимая её лицо к себе, а другой рукой схватила себя за грудь, сжав сосок, пытаясь усилить и без того невыносимое напряжение. Её палец, скользкий от моей смазки, резко втолкнулся в меня. Глубоко. До упора. Я взвыла, ощущая, как он растягивает меня изнутри. Потом он начал двигаться – короткие, жёсткие толчки, ударяя в ту самую точку, от которой сводило живот. Янтарный свет свечи прыгал на стенах, тени гобеленов сливались в безумный танец. Её язык не прекращал свою работу на клиторе, сосал, вибрировал, жёг. Второй палец присоединился к первому, растягивая меня шире, вгоняя глубже. Боль от спины, казалось, вывернулась наружу, стала частью этого безумия, жгучим контрапунктом к сокрушительным волнам наслаждения, которые поднимались из моего живота.  - Кончай, Белла, — её голос, приглушённый моей плотью, прозвучал как приказ. - Кончай на моих пальцах. Дай мне всю свою поэзию крови и пота… всю свою боль… Пик наслаждения накрыл меня не волной, а обвалом. Глухой, раздирающий вопль вырвался из горла. Тело затряслось, выгнулось так, что спина запылала адским огнем, но это лишь подхлестнуло конвульсии, сотрясшие мое нутро. Я сжимала ее пальцы в бешеном ритме, мокрота хлынула по ее руке, смачивая простыни. Она продолжала долбить меня пальцами, продолжала лизать, выжимая последние судороги, пока я не рухнула на кровать, оглушённая, дрожа, как в лихорадке. Воздух свистел в легких. Люция медленно поднялась. Ее подбородок и губы блестели. Она смотрела на меня сверху вниз, тяжело дышала, в глазах – дикое внимание и остатки неутолённой ярости. - Ты безумна Белла, - выдохнула она. – И я становлюсь такой же… дикой, безумной. Её поцелуй в этот раз был нежным, тягучим, с солоноватым привкусом моих соков. Твердая рука мощно прижала мое робкое поползновение ответной благодарности. - И не думай дурочка. Не надо. Сейчас мне достаточно твоего наслаждения. Потом… все потом. Давай перевяжу и отдыхай. Я молчала, бессмысленно глядя в потолок. Демонические тени успокоились, приняв очертания привычных предметов. Тело дрожало, сотрясаемое остатками дара любви и неизменным пламенем избитого тела. И это было прекрасно. Лучше могла бы быть только Смерть на пике боли и наслаждения. Но это… будет потом, когда-нибудь потом.