La vedova pallida:Хроники Изабеллы Мантини

Крик торговца рыбой пытавшего сбыть подвонявший вчераший улов – «Pesce fresco! Фреско иери!» – скрежетал, как ржавая петля. Венеция сегодня дышала влажным, солёным вздохом, который цеплялся за мой чёрный шёлк, тяжёлый от запаха гниющего дерева, рассола и слишком большого количества немытых тел, прижавшихся слишком близко. Солнечный свет отражался от изумрудной воды канала под краем площади, сияя изломанными, блестящими пятнами на выцветших малиновых кирпичах дворца Гвидикке высившегося напротив меня. Всё это было агрессивно и…живо. Слишком много порции жизни для моего тела до полудня. Я поправила потертую кожаную сбрую, скрепляющую моих любимых девочек, мои парные рапиры – «Ла Пасиенца» и «Ла Фретта», «Терпение» и «Спешка»,  крепко прижимая их к рёбрам под плащом. Утешительная тяжесть. Знакомая. Как хроническая боль в глазах или постоянный холод в пальцах, независимо от времени года. Приданое вдовы, оплаченное сталью и остатками жалких грошей. Двадцать четыре года – время чтобы чувствовать себя древней измученной старухой,  когда легкие горят от подъема по лестнице, а лучшие воспоминания связаны с мёртвым супругом-наёмником, с прекрасными звуками и брызгами крови, вызывающим одинаково гармоничную симфонию как на благородных дуэлях, так и при резне в грязных переулках. Толпа неожиданно расступилась, как испуганные голуби под копытами стражи. Троица молодых дворян. Бархат, шёлк, звонкий смех, резкий настолько, что мог бы разрезать стекло. От них разило богатством, столетиями привилегий и спесью, густой как канальная грязь. Главарь, развязно разгуливающий в павлиньем синем одеянии, окинул меня взглядом. Задержался. Не с одобрением, а с презрительным любопытством, которого заслуживает особо грязная и ободранная уличная кошка.  Его молодой звонкий голос прорезал базарный гул. -  Смотрите, господа! Призрак Мантини одаривает нас солнечным светом. Или это всего лишь лунный свет, проникающий сквозь камни? Его друзья угодливо захихикали. - Скажите, синьорина, - продолжил он сеанс дешевого остроумия, - ваша семья всё ещё сдаёт только клинки в аренду или женщины тоже входят в сделку?  Он наклонился ближе, от него пахло сладким вином и тлением. - Хотя, судя по бледности, даже отчаявшиеся мужчины, лишенные женского внимания, могут счесть вас… недостаточно привлекательной. Скорее скелет, чем плоть. В толпе зевак повисла тишина. Рыботорговцы замерли, отяжелев корзинами. Стоявшая неподалеку старушка-торговка принялась быстро собирать свой товар. Оскорбления в Венеции были в ходу, но это... это был долговой вексель, написанный экскрементами. Он коснулся моей семьи, моего покойного мужа, по сути, меня самой. Жар, внезапный и жестокий, вспыхнул под кожей, на мгновение прогоняя туман усталости. Не гнев. Что-то более чистое. Более острое. Предвкушение. Я стою в тишине, хрупкой и зыбкой. Единственным звуком был плеск воды на каменных ступеньках и далёкий крик гондольера. Мой голос, когда он разрушил эту хрупкость, был на удивление ровным, почти что приятельским. - Синьор… кажется, вы приняли меня за нищенку с канала, благодарную за любое внимание, Каким бы грязным оно ни было. Я неторопливо шагнула вперед, и от этого движения мой плащ слегка распахнулся, обнажив две рукоятки на моих бёдрах. Его взгляд опустился, чуть расширившись. Отлично! - Слова – дешёвые безделушки коими торгуют бездари. Сталь…  Я сделала паузу, позволив слову повиснуть в воздухе, холодному и твёрдому. - …сталь намного дороже в цене. И возврат от вложений всегда точный. Его бравада померкла. Он взглянул на товарищей, ища подкрепления, но увидел лишь нервные лица. - Ты… ты не посмеешь. Я Антонио ди Росси! Бросать мне вызов — это… -  Сложно?  Легкая, искренняя улыбка тронула мои губы. Она казалась чужой для моего бледного лица. - Дорогой синьор ди Росси. С чего вы взяли, что это вызов? Мои руки, двигавшиеся с лёгкостью, отточенной многолетними занятиями, развязали тесемки плаща. - Это борьба с вредителями - одним плавным движением я сбросила тяжёлую шерсть. Солнечный свет ударил по тщательно вычищенной стали Ла Пасиенца и Ла Фретти. Они заблестели, всегда голодные и злые. - А вы, синьор, — та самая крыса, что в кладовой ворует еду. Болезненное внимание толпы наконец получило свою награду – скандал. В ближней перспективе дуэль, кровь, бездыханные тела и отличный повод посудачить за кружкой дешевого вина. Это не так интересно как пожар, так же интересно как жестокая казнь и, конечно же, с лихвой перекрывает все удовольствия от мордобоя или ужимок нищих фигляров. Толпа ахнула, отхлынула назад, образовав широкий круг на раскаленных солнцем камнях, но не спешила расходиться. Простор. Прекрасное, открытое пространство. Лицо Антонио ди Росси побагровело. Паника боролась с благородным негодованием. Он нащупал свою богато украшенную рапиру – скорее украшение, чем инструмент. - Защищайся, ведьма!» – выплюнул он, выхватывая меч красивым, отработанным но не лаконичным жестом. «Con piacere», — пробормотала я. С удовольствием. Он даже не стал выбирать лучшую позицию а просто сделал выпад. Предсказуемо. Отчаянно. И до смешного глупо и неуклюже,  Бить прямо в корпус противнику в моей любимой стойке Giganti, улучшенной опытом и гением Мантини. Самый малоэффективный старт фразы боя, frase d'armi,  из всех возможных вариантов.  Ла Пасиенца взмыла вверх очертив серебряную дугу. Звон стали Сила его собственного выпада, отражённая плоскостью моего клинка, заставила его пошатнуться, потерять темп и самообладание. Выпученные от шока глаза врага. Зрелище которое никогда не надоест. Он не ожидал парирования. Он думал что его выпад убийственно стремителен и точен. К сожалению (конечно же для него) из всех присутствующих только я знала толк в убийственных выпадах. Он оправился, снова кинулся вперед, нанося яростные рубящие удары. Ла Фретта метнулся вперед. Низко, Быстро. Как язык гадюки.  Не фатальное, почти что нежное касание. Ласковый поцелуй моей девочки с плотью его вооруженной руки. На синем рукаве его камзола мгновенно расцвела багровая полоса. Он вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли. К запаху меди, соли и рыбы прибавился сладковатый запах. «Видишь?» — тихо спросила я, опустив и расслабив руки с моими девочками. Ла Пасиенца меня защитила, Ла Фретта замерла в хищном ожидании любимого напитка. Мои ноги тем временем мягко несли меня по кругу выбирая оптимальную позиции для новой фразы. Выбор не требовавший осмысления. Тело само знало что ему делать. - «У крови своя поэзия. Алые стихи на пергаментной коже». Он вздрогнул, тяжело дыша, сжимая кровоточащую руку. Страх теперь стал осязаемым, кислым и зловонным. Новая frase d'armi. Смешная неуклюжая попытка ложного выпада с ударом в бедро. Я прочла его намерение еще до того, как он начал свое движение. Ла Пасиенца презрительно отвела клинок в сторону. Ла Фретта снова поцеловала, на этот раз выше. На его скуле открылся более глубокий порез. Слеза крови медленно потекла вниз, к челюстям. Идеальная, темная строфа. - Хватит играть со мной! — закричал он, брызгая слюной. Сделал последний, яростный бросок, слепой, сверху вниз, рубящий, желанный расколоть мне удар черепа. Дилетантски. Уродливо. Поэзия закончилась. С озорной искрой Ла Пасиенца встретила его опускающийся клинок и обеспечила высокую фиксацию. Удар пронзил мою руку – знакомый, приземляющий толчок. Ла Фретта ринулась вверх и, вот он, изящный прием достойный клинка Мантини.  «Тальо дель Венто», «Удар Ветра». Лёгкий. Точный. Целился не в тело, а в изящную, обнажённую колонну его шеи. На кратчайшую долю секунды лезвие встретило сопротивление – кожа, шейные позвонки, сухожилия. Затем плоть раскололась, словно твердое масло перед пламенем свечи. Влажный, резкий звук, резкий приход тишины. Крик Антонио ди Росси замер в горле. Тело, двигаясь по инерции, рухнуло на камни у моих ног. Голова, с широко раскрытыми глазами, увидевшими глубокую пропасть небытия,  нехотя  качнулась один раз, другой и покатилась в противоположную сторону, замерев у края канала. Потухшие глаза невидяще уставились на зеленую воду. Изысканная рапира со звоном выпала из его безжизненной руки и замерла на булыжниках мостовой, орошаемую фонтаном крови. Абсолютная тишина. Такая осязаемая, что казалось она давит на барабанные перепонки. Даже чайки, казалось, остолбенели. Кровь, ошеломляюще яркая, пульсировала, а затем медленно собиралась вокруг безголового тела, растекаясь темным, вязкими потоками по выбеленному солнцу камню. Смешиваясь с кровью из ранее распоротых Ла Фреттой щеки и руки, она образовала замысловатые ветвящиеся узоры. Древесные корни. Тёмные, проросшие кровавые корни на солнечной площади. Я опустила клинки. Кончик Ла Фретти отбивал ровный ритм на камнях. Щелк, щелк. Ни одного лишнего кроме бешеного пульса в моих ушах и хрипа больных легких. Я ничего не чувствовала. Ни торжества. Ни раскаяния. Только глубокая, пробирающая до костей усталость, вновь вернувшаяся после бодрости схватки. Теперь немного тяжелее прежнего. Небольшое бурление крови в измученном теле ушло в никуда,  оставив лишь привычный холод. Толпа замерла. Завороженные жестокостью действа бледные лица, широко открытые от ужаса глаза, в коих проступало осознание того, свидетелем чего они только что были. Бледная Вдова Мантини с ее двумя дьявольскими мечами. Один из персонажей темного венецианского творчества, рожденных больным воображением уличных рассказчиков из обрывков слухов долетающих из особняков аристократов, россказней поваров и лакеев,  сказаний «надежных» очевидцев в тавернах,  а также обыденной скукой, дешевым вином и страстью к страшным историям. Все это, помноженное на неуемное желание заглянуть в замочную скважину древних родов с их столетними тайнами, регулярно подпитывала страшные венецианские сказки новыми «очевидцами». Вихрь Смерти Сальяри, Кровавый Жнец Гвидиче и еще пара десятков пафосных прозвищ. И вот она, Бледная Вдова Мантини, одна из страшных баек воплощенная реальность. Бледная женщина в черном. Два меча. Схватка на скорости, за которой не может уследить неопытный глаз. Обезглавление, совершенное с жестокой грацией падающей гильотины. Возможность прикоснуться к одной из тайн Венеции. Увидеть таинственный стиль фехтования Мантини, о котором слышала почти вся Европа в исполнении одной из теней древнего рода, чьим ремеслом всегда была смерть. Смешно, но мой брат Андреа, рядом с которым я выгляжу просто невинной девочкой, так и не получил от народа зловещего прозвища и набора баек. Не обращая внимания на окружающий фон - лужи крови, пристальные взгляды и быстро остывающее тело, я ласково говорю Ла Пасиенце - Спасибо родная, напьешься в следующий раз. Кладу ее в ножны. Достаю черный платок и нежно вытираю от крови сытую и довольную Ла Фретту. Обращаюсь к остолбеневшим хлыщам, чей предводитель недавно потерял голову. - Синьоры. У вас есть какие либо вопросы, требующие неотлагательного разрешения? У одного из хлыщей все же прорезался голос. - Ннн…нет сеньора Мантини. - Думаю вы согласны с тем что прошедшая дуэль полностью отвечаем духу и правилам наших традиций? Ла Фретта красноречиво блестит в лучах солнца. Убивать еще двоих? На оживленной площади? Перебор даже для меня. Но они об этом не знают. - Несомненно сеньора Мантини, - поспешно отвечает первый. - А вы, господин… Простите, мы не представлены. Как считаете вы? – спрашиваю второго. Дрожит как пойманный в силки заец. Кивок головой. - Хотелось бы услышать ваш голос. - Дддд…да сеньора. - Приятно слышать господа. Простите, но вынуждена оставить ваше общество. Они нисколько не против. Что ж, формальное признание благородных свидетелей у меня есть, нужные слова сказаны прилюдно и подтверждают законность убийства. Это не гарантия от проблем, но хоть что то на весах будущих торгов и интриг. Кладу очищенную Ла Фретту в ножны. Мягко защелкиваю ремни. Поднимаю брошенный  плащ, стряхиваю несколько песчинок, которых раньше не было, накидываю его обратно на плечи, скрывая клинки. Во рту упрямо держится медный привкус. Обхожу растекающуюся лужу крови, мои мягкие сапоги бесшумно несут меня по камням мостовой.  Тишина позади меня разбилась вдребезги, раздались крики, вопли, звук рвоты и, наконец-то, донесся топот сапог стражи. На арочному мосту, доминирующему над площадью,  я замерла на вершине. Внизу, мутно-зелёным вихрем, клубилась вода канала. Одинокая, идеальная капля крови, отряхнутая с рукояткой Ла Фретти во время прогулки, упала с моего пальца. Она коснулась поверхности воды. В мгновение ока она обрела форму идеальной алой жемчужины, прежде чем раствориться в тонкой, исчезающей спирали красных нитей, быстро поглощённых безразличным изумрудом глубин. Последний, эфемерный стих. Пальцы все сильней холодели, привычный кашель зарождался внутри измученных легких.  Время для горького зелья, которое, по настоянию Стефании, должно было сегодня укрепить мою кровь. Ну и конечно время для тяжелого разговора с отцом. Я, усталый фантом Мантини, растворилась в тени Венеции, оставив лишь безголовый труп и кровавое пятно, которое будут оттирать дни, а то и недели. Подпись сделанная моими клинками и написана краской, которой я более всего доверяю.