La vedova pallida:Хроники Изабеллы Мантини

Плеск каналов сменился глухим стуком моих сапог по мраморным ступеням дома Мантини. Вестибюль встретил затхлым дыханием веков – воск, пыль и какое-то горьковатое вещество, похожее на высохшие чернила. Тяжелые гобелены с выцветшими сценами охоты, с неизменной паутиной в углах, казалось, взирали на меня с молчаливым укором. Холодный камень пробирал сквозь подол платья, но это был знакомый холод. Домашний.  - Изабелла. Голос отца прозвучал не из гостиной, а из темного проема его кабинета. Низкий, как скрип старых балок. Я обернулась. Мой отец, Алессандро Мантини, стоял в дверях, опираясь на трость с набалдашником в виде горгульи. Его некогда могучая фигура, подкошенная годами и ранениями, казалась еще более угловатой в тусклом свете. Лицо, изборожденное морщинами и шрамами, было непроницаемо, но в глазах – не гнев, усталая, тяжелая ярость. Ярмо долга, надетое на нас обоих.  - Отец.  Я не опустила взгляд. Влажная тень от канала все еще цеплялась за подол платья, двигаясь с запахом железа, которое, как мне казалось, впиталось в кожу. Он молча прошел в свой темный кабинет. Я пошла следом. Запах усилился – старое дерево, пергамент, крепкий табак и еще что-то… медицинское, настойка валерианы, возможно. На массивном столе лежит пучок тонких гибких прутов, аккуратно связанных кожаным ремешком. Ивовые розги. Знакомый инструмент для соблюдения дисциплины, частый спутник наших бесед. - Площадь Сан-Стефано. Ди Росси.  Он не садился. Стоял, опираясь на трость, глядя мимо меня, в темное окно, за ними медленно сгущались сумерки. - Голова на площади. Как мусор. - Он назвал меня скелетом, отец. Оскорбил семью. Мать. И дуэль признала законной его свита. Мои пальцы машинально потянулись к рукояткам рапир, спрятанного под плащом. Холодные, верные и злые. Мои девочки меня всегда успокаивали. Он резко повернулся, в его глаза вспыхнуло пламя. - Он был молод! Глуп!  Пьян от собственной избранности и остроумия, как все мальчишки его возраста! Его можно было запугать! Унизить! Не убивать! И уж тем более не… не так! Его рука дрогнула, сжимая набалдашник трости. - Поэзия смерти? Ты видишь в этой поэзию, Изабелла? Это – хаос! Бессмысленная жестокость. Она обрушит на нас весь гнев Совета Десяти, а ди Росси потребуют кеомпенсации, которые мы не сможем выплатить! Когда нужно всем плевать на формальности и признания двух запуганных юнцов. И где твоя школа? Где твое терпение? Где «Ла Пасиенца» в твоей душе? - Пасиенца остановила его клинок, Фретта остановила его навсегда, но иначе. Менее красиво.  Мои слова прозвучали тихо, но отчетливо. - Он выбрал слово, отец. Я выбрала сталь. Это было… необходимо. Эффективно. - Эффективно? - он фыркнул, звук был похож на хрип. - Голова на площади не эффективна, дочь. Это – позор. И вызов. Теперь каждый юнец, желающий славы, будет искать дуэли с «Бледной Вдовой».  Тяжелые слова зависли в воздухе. Гнев в его глазах сменился ледяной решимостью. - Сорок. Как в последний раз. Может, на этот раз боль поможет понять то, что не могут объяснить слова. Здесь и сейчас. Значит не на лавке в нашей комнате наказаний, а здесь, на столе. От его руки. Я не спорила. Споры лишь удваивали счет. Просто сбросила плащ, аккуратно повесила его на спинку ближайшего кресла, обнажив простое темное платье.  Потом подошла к тяжелому дубовому столу, на котором лежали розги. Поверхность стола была прохладной, гладкой от полировки. Я обнажила спину, наклонилась, уперлась ладонями в холодное дерево. Расправила спину. Старая поза. Знакомая. Так Томазо учил меня держать строй под обстрелом арбалетчиков. - Сорок. За неуважение к жизни. За потакание своим… странностям. За риск для семьи.  Голос отца звучал ровно, методично, как зачитывание приговора. За спиной раздался мягкий свист воздуха – он снял розги со стола. Первый удар. Свист. шлепок о плоть! Огненная полоса вспыхнула поперек лопаток. Как прикосновение раскаленного прута. Я втянула воздух, стиснув зубы. Боль была острой, чистой, лишенной поэзии. Просто боль. - Был ли он даже достоин твоей стали? – спросил отец, его голос был совсем рядом.  - Он был… яркий. Синее одеяние. Как зимородок над водой перед тем, как нырнуть за добычей.   Мои пальцы вцепились в край стола. Второй удар. Ниже. Шлепок! Та же линия огня, удваивая агонию первой. Мускулы спины вздрогнули, сжались. - Не поэзия, Изабелла! Глупость! Свист! Третий удар лег внахлест. Боль вспыхнула ярче, глубже. - Ты думаешь, поэты пишут оды о таких, как он? О пьяных щенках? Свист! Четвертый. Капли пота выступили у висков. Холодный мрамор под ногами стал казаться желанным убежищем. - Нет. О смерти. О… внезапности конца. Как последний аккорд, - мой голос дрогнул на слове «аккорд». – Это было красиво, завораживающе отец. Грязная площадь омытая брызгами крови, голова у канала. Мрачное совершенство Смерти. Он остановился. В его голосе я услышала усталую горечь. - Ты идешь по тропе безумия дочка. В смерти нет красоты. Только грязь. Он не сказал, но я и так знала. Безумие лечат розгами. Неповиновение тоже. Два дела за одну экзекуцию. Эффективно.  Пятый удар! Он пришелся чуть вбок, по чувствительному месту над почкой. Нога сама подогнулась, но я удержалась. Дышать стало труднее. - Конец? Для него – да. Для нас? Начало проблем. Начало расплаты. Он говорил, и каждый его вопрос или утверждение сопровождался свистом и новым жгучим прикосновениями. Шестой. Седьмой. Восьмой. Свисты и шлепки прутьев о мою плоть! Полосы огня сливались в пылающую решетку на спине. Каждый нерв кричал. Я уткнулась лбом в прохладное дерево стола, чувствуя, как мышцы пресса напрягаются до судорог, пытаясь сдержать неконтролируемый рывок в сторону, подальше от боли. - Ты могла ранить его. Унизить. Оставить живым позором.  Девятый. Десятый. Свист! Свист! Боль уже была не точечной, а разлитой, пульсирующей волной после каждого удара. - Но нет. Ты выбрала кровь и представление. Уличный театр для рыбаков и торговок!  Одиннадцатый. Двенадцатый. Розги ложились уже по воспаленной коже. Я вскрикнула – коротко, резко, как раненый зверь. Слезы, горячие и соленые, выступили на глазах, но не скатились. Они просто жгли. - Он назвал меня скелетом… – прошептала я сквозь стиснутые зубы, голос сорвался. Тринадцатый удар. Казалось, он сдирает кожу. - Сказал… что даже отчаявшиеся не захотят… - И это оправдание? Четырнадцатый. Пятнадцатый. Свист! Шлепок! Отец дышал тяжелее. - Он был пьяный дурак! Его слова – ветер! Твои действия – сталь! И эта сталь теперь направлена против нас!  Шестнадцатый. Семнадцатый. Боль стала почти белой. Язык во рту был сухим, как пергамент. Тридцать три удара оставалось? Или двадцать три? Счет спутался. -Я защищала… имя…  Восемнадцатый! Я скривилась, сглотнув ком в горле. -Ты защищала свое эго! Свою боль! Свое… извращенное видение красоты в хаосе!  Девятнадцатый. Двадцатый. Розги шлепали по мокрой от пота, а теперь и сочащейся сукровицей коже. Запах крови – сладковатый, медный – смешался с запахом дерева и пыли. - Томазо… он бы понял… – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Слова повисли в воздухе, тяжелые и опасные. Удар не последовал сразу. За спиной воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием отца. Когда он заговорил, его голос был ледяным, как вода в канале зимой. - Томазо мертв, Изабелла. Мертв из-за своей удали и веры в собственную неуязвимость. Как и ты, похоже, стремишься к этому.  Двадцать первый удар! Он пришелся с такой силой, что я сползла по столу, едва удержавшись на ногах. Ногти впились в дерево. В глазах помутилось. - Он… любил жизнь. Ее… вкус. Даже горечь. Двадцать второй. Двадцать третий. Боль стала тупой, давящей. Где-то глубоко внутри. Язык нащупал сломанный зуб. Медный привкус крови смешался с потом на губах. - Я вижу… ее хрупкость. Ее… конечность. Это не извращение. Это… ясность. - Твоя ясность дорого нам обходится, дочь. Двадцать четвертый. Двадцать пятый. Он бил методично, без спешки, но и без лишней жестокости. Просто исполнение. Долг. Каждый удар был как удар молотом по наковальне, кующей мою вину. Кожа на спине пылала, отекала, пульсировала. Каждое движение грудной клетки при вдохе отзывалось новой волной жжения. - Сорок, отец? – прошептала я, голос был чужим, хриплым. - Или… больше?  Шутка? Попытка мрачного юмора? Или отчаяние? Сама не знала. - Сорок. Как сказано.  Тридцать первый. Тридцать второй. Его дыхание стало еще тяжелее. Трость глухо стукнула об пол, когда он оперся, чтобы вложить силу в удар. Тридцать третий. Тридцать четвертый. Боль превратилась в одно сплошное море огня, в котором я тонула. Ноги дрожали. Руки онемели от напряжения. Тридцать пятый. Тридцать шестой. В ушах звенело. Мир сузился до стола под руками, капель пота на полированном дереве и всепоглощающего жжения на спине. - Ты… устал, отец… – пробормотала я почти беззвучно. Тридцать седьмой. Он не ответил. Тридцать восьмой. Тридцать девятый! Последние удары были слабее, но от этого не менее болезненны – они падали на развороченную, невероятно чувствительную плоть. Сороковой удар. Свист… Негромкий, почти нежный. Или это уже слух отказывает? Тишина. Глубокая, звонкая, наполненная только нашим тяжелым дыханием – его прерывистым, моим поверхностным, свистящим. Звон в ушах нарастал. По спине, мокрой от пота и крови, стекали капли. Каждое прикосновение воздуха было как порез бритвой. Розги мягко шлепнулись на ковер. Я услышала, как отец тяжело опустился в кресло. Скрежет дерева под его весом. Долгое, тягучее молчание. Потом его голос, усталый до глубины души, почти беззвучный: - Выйди. И пусть Люция перевяжет тебя. Потом – к ужину. Мы еще поговорим. Я не сразу смогла разогнуться. Спина была одним сплошным костром. Мышцы дрожали мелкой дрожью. Оттолкнувшись от стола, я выпрямилась, преодолевая волну тошноты и головокружения. Не оглядываясь на отца, не глядя на брошенные розги, я натянула сорочку и шагнула к двери. Каждое движение отзывалось новой вспышкой боли.