La vedova pallida:Хроники Изабеллы Мантини

Холодный мраморный пол стремился ударить меня в лицо, пока я шаркала до своей комнаты. Каждый шаг посылал новый стежок боли по моему позвоночнику, а рваные, влажные полосы от поцелуев ивовых прутьев терлись о тонкую ткань моей сорочки. Гнетущее величие салона исчезло, сменившись узким, темным коридором, ведущим в семейное крыло. Пылинки плясали в полоске угасающего вечернего солнца, пробивающегося сквозь высокое окно, словно крошечные, обезумевшие души, попавшие под взор Божьего гнева. Моя дверь со скрипом распахнулась. Святилище. Или склеп. Иногда трудно сказать. Закатный солнечный свет лился сквозь роскошное окно, воспламеняя потертый бархатный балдахин моей кровати и откидывал длинные, искажённые тени от старинных гобеленов с изображениями забытых охотничьих угодий и мифических зверей. В воздухе слегка пахло лавандой, засушенными розами прошлого лета, лекарственными травами и резким металлическим прикусом моей собственной крови. Очаг в углу потрескивал небольшим костерком, безуспешно, борясь с пропитывающей все влагой - Святые угодники, Белла! – прошипел сзади меня взволнованный голос Люсии.  Как бесшумные тени они обошли меня с двух сторон, две из трех моих самых любимых женщин оставшихся после смерти мамы. Люция Мантини, жена моего старшего брата Марко, и София, моя любимая la micia, моя мышка, младшая сестренка которую я с детства оберегала от отцовского гнева. Красивое, аристократически утонченное лицо Люции  было бледным в полумраке, глаза широко открыты от привычной смеси гнева и экспрессии. В своих тонких руках она держала таз с горячей водой и чистые льняные тряпки. Восемнадцатилетняя София, нервно замерла рядом, вздрогнув от восклицания Люсии. Ее красивые большие глаза, обычно полные романтики и загадочного блеска озарявшего мягкие черты ее прекрасного лица, сейчас были красными и заплывшими от горьких слез. Святая Мадонна, какое же счастье что сегодня нет Стефании, нашей экономки и второй мамы (в том числе и по месту занимаемому в постели отца), с ее неуемной энергией, любовью и заботой. Троих пар раскрытых от ужаса глаз я точно не выдержу. - Сорок? – спросила Люсия, опуская таз со стуком, слишком громким в тихой комнате. Она шагнула вперед, ее движения были резкими от сдерживаемой ярости.  - Опять? За то, что защитила честь семьи? Интересно, какую поэзию он в этом нашел? Ее пальцы, нежные, несмотря на неуместные для дворянки мозоли от забот о детях и домашних дел (служанок у нас очень мало), коснулись спины моей сорочки. Я невольно зашипела, когда влажная ткань прилипла к открытым рубчикам. - Не его стихи, — пробормотала я, прислонившись лбом к прохладной каменной оконной раме. Заходящий солнечный свет целовал воду внизу, превращая ее в рябь ртути. - Мои.  Боль пульсировала контрапунктом, жестоким барабанным боем под кожей.  - Поэзия? — Голос Софии дрожал. - Изабелла, твоя спина… это…  Она не смогла договорить, с трудом сглотнув.Люсия не была столь деликатной.  - Замри. Сейчас же. Ее приказ не терпел возражений. Осторожными, отработанными движениями – она уже делала это раньше – помогла мне снять через голову запекшуюся от крови сорочку.  Холодный ночной воздух ударил по израненной коже, словно тысячи иголок. Я ахнула, упираясь руками в камень. Люсия резко замерла. София издала тихий, сдавленный звук и отвернулась. - Смотри, — прошептала я напряжённым голосом. - Смотри на них. Люсия. София. Смотри. «Изабелла, пожалуйста», — простонала София, не отрывая взгляда от замысловатого узора потертого ковра. Но Люсия посмотрела. Дыхание снова перехвачено. «Дио Мио», – выдохнула она, на этот раз не с ужасом, а с чем-то, близким к благоговению, смешанному с глубокой печалью. Ее пальцы, уже прохладные от влажной ткани, которую она обмакнула в теплую воду, пробежали воздухом прямо по моей коже, пока не решаясь прикоснуться. - «Они… глубокие». - Как Рио-ди-Сан-Кассиано, – сказала я, стараясь чтобы голос раздавался ровно, несмотря на дрожь, пронизывающую всё тело. Теплая вода коснулась первого рубца. Огонь пронзил меня. Я стиснула челюсти.  - Видишь? Эту длинную, прямую борозду… Гранд-канал после полуночи. Безмятежный. Глубокий.  Еще одна салфетка, еще одно обжигающее очищение. «А вот… те, что уменьшаются, пересекают… сложную сеть возле Риальто. Оживленно. Хаотично». Особая сильная полоска возле ребера заставила меня вздрогнуть. «А… это коварный участок у Арсенала. Там, где гондолы сталкиваются под треск бортов».  - Это раны, Белла! – резко сказала Люсия хриплым голосом. Она сильнее промокнула рану, пытаясь стереть засохшую кровь и пот. - Жестокие, уродливые следы! Не… не водные пути!  Но ее взгляд продолжал скользить по узорам, по вздымающимся гребням, по алым долинам, из которых медленно капали слезы на мое бёдра. София наконец осмелилась, ее лицо было бледным, как пергамент. «Это… чудовищно», — прошептала она, и слезы брызнули из глаз. - «Как ты можешь видеть эту красоту?»  - Потому что это так. Я слегка повернула голову, чтобы уловить ее взгляд. Уходящий солнечный свет играл на дорожках слёз на её щеках, заставляя их сверкать, словно крошечные жемчужины. - Жизнь вырезает на нас свою карту, София. Шрамы – это всего лишь… облегчение. Доказательство того, что мы преодолели коварные воды.  Новая волна боли прокатилась по скоплению шрамов внизу спины.  - Некоторые путешествия тяжелее других. Люция начала носить едкую мазь, окопник и календулу, с резким, зелёным, землистым запахом. Ее прохлада была благословенным контрапунктом для пылающего внизу огня. «Топография», – пробормотала она, и в ее голосе теперь слышалось мрачное веселье. – «Так мы это называем? «Картография» твоего отца оставляет желать лучшего. Скорее вандализм, чем картографирование». Ее прикосновение к ранам было твёрдым, но не жестоким. Необходимое давление. Я выдавил из себя слабый смешок, перешедший в кашель. «Возможно. Но даже в вандализме… в нем есть определенная жестокая честность. Это заявление…». «Заявление, которое говорит: „Я злюсь и разочарован“», — парировала Люсия, обматывая мое тело длинной полосой чистого полотна, начиная чуть ниже рёбер. Давление прижимало, ограничивая огонь. «Многократно. Громко. Ивовыми прутьями». София шмыгнула носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони.  - Ему не следует… не следует этого делать. Больше не следует, - в ее голосе послышалась растерянная наивная юность. - Ты взрослая женщина не требующая опеки родственников. Бедная моя мышка. Хоть ее и пороли намного реже чем меня, но к своим восемнадцати она хорошо изучила и лавку в комнате наказания, и стол в кабинете отца. Однако свою боль она воспринимала куда проще, чем зрелище моей иссеченной розгами спины. - Нет, – тихо согласилась я, наблюдая, как последние лучи света изменяют  палитру канала под окном.  Мимо шумно проплыл черный силуэт гондолы. - Но прутья – его язык. Как сталь – мой. Мы говорим на разных диалектах пытаясь передать свою мысль.    Люция надежно завязала повязку. Давление было неприятным, но оголение кожи было ещё хуже. Она помогла мне накинуть старый темный шёлковый халат, достаточно свободный чтобы он не касался моей спины. Собрала окровавленные тряпки и таз. - Отдыхай. Постарайся не двигаться.  Ее умный изучающий взгляд был сосредоточен на моем лице. - Поэзия… Белла, иногда я боюсь, что ты видишь ее там, где есть только боль. Только… разрушение. «Боль — это поэзия, Люция», — сказала я, осторожно опускаясь на край кровати. Матрас как дьявольский камень давил  мою израненную плоть. - «Самая висцеральная. Пустая деятельность… ну, это смотря с какой стороны посмотреть». Я посмотрела на Софию, которая всё ещё дрожала. - Что ты видишь, когда смотришь на улыбку Альберто Гвидиче, сестрёнка? София замерла. Глаза ее расширились, на лице отразилась паника. - Альберто? Я… я не… Моя мышка выглядела как … загнанная в угол мышка - Это… это ничего! Просто… он… он добрый. Он слушает. Ее голос был едва слышен.  - Он враг, — категорично заявила Люция, и ее голос был холоднее воды канала зимой. - Наши семьи режут друг друга столетиями. Как собственными клинками, так клинками наемных убийц. А куда более страшное оружие – перья в руках стряпчих. Его семья опустошает нашу семью судебными тяжбами. Его улыбка — кинжал, обёрнутый в шёлк. «Видишь?» — пробормотал я, и тень улыбки тронула мои губы, несмотря на боль, разливающуюся по позвоночнику. В полумраке я слабо видела измученное лицо Софии.  - Поэзия. Трагедия, расцветающая в запретном саду. Несчастные влюблённые из двух станов древних врагов. Куда романтичнее, чем мои поэмы боли, не правда ли? Мрачный юмор ощущался как броня, тонкая, но очень нужная. София разразилась новыми безмолвными рыданиями, уткнувшись лицом в ладонь. Люция пристально смотрела на меня.  Выражение ее прекрасного лица было нечитаемым в тусклом свете ушедшего солнца – смесь раздражения, глубокого света и леденящего понимания новой бури, вызванной моими словами.  Свет рисовал резкую линию на ее взволнованном лице. Тени охотничьих гобеленов, создавали удивительно-пугающие образы разворачивающихся драм. Каналы на моей спине пульсировали болью – постоянное напоминание о коварных потоках, по которым мы все плыли в никуда.