Третья дорога

Улицы Кестерии в который раз встречали своего триумфатора. Только на этот раз всё было совсем иначе. Его чуть живого тайно везли на коленях в закрытой тюремной карете без окон, прикованным к стенке. Но даже если бы кто-то из прохожих и смог бы кинуть случайный взгляд внутрь, то блистательного молодого генерала, любимца короля, красавца и самого завидного жениха Кордии, в забитом, измученном, остриженном наголо узнике он бы точно не узнал. Но улицам столицы было всё равно. Они прожили уже так долго и повидали на своём веку столько людей, что полтора года для них были лишь мигом, а глухая карета со стражей — глупой условностью. Пусть теперь они именовались совсем по-другому. Мадинор не перестал быть Кестерией. И улицы остались теми же. Они прекрасно помнили того, кого выходил встречать с цветами весь город от мала до велика. И помнили, как он шёл по ним в последний раз. Тогда солнце стояло уже высоко. Полтора года назад притихшую в ожидании решения своей судьбы столицу поднял на ноги громкий барабанный бой. Со стороны полей через главные городские ворота вошёл целый отряд. Впереди и позади клином верхом по трое офицеров, затем плотное кольцо вооружённых стражников, а в его середине — босоногий человек в мундире без знаков различия. Возглавлявший конвой офицер приказал Хавьеру разуться, как только взял его в плен. С тех пор ноги князя забыли, что такое обувь. Норрьего шёл по промёрзшей осенней столице босой и безоружный. Без шляпы и генеральской перевязи. Руки ему связали спереди и прикрепили длинной верёвкой к седлу ехавшего впереди всадника. Главный офицер конвоя ехал неспеша. Он специально направлял коня и следовавшую за ним колонну через все центральные улицы и площади столицы, хотя дорога в Триволи лежала далеко в стороне оттуда. Привлеченные барабанным боем и стуком копыт, жители сотнями выбегали на улицу, выглядывали из окон на всех этажах, стояли в открытых дверях таверен и постоялых дворов. Мальчишки гроздьями облепляли деревья. Но толпа на этот раз молчала. Кто-то прятался сразу после того, как видел происходящее, кто-то замирал на месте, не в силах пошевелиться. Если уж самого непобедимого Хавьера Норрьего разбили в бою и ведут на верёвке, значит, новая власть пришла всерьёз и надолго… А колонна всё ползла и ползла через весь город. Под ноги Хавьеру, лишенному возможности выбирать себе дорогу, всё чаще попадались острые камни. Вскоре он начал едва заметно прихрамывать, а мостовая за ним стала окрашиваться кровью. Но на лице Норрьего это нисколько не сказалось. Он по-прежнему шёл по улицам с тем же видом, с каким ехал по столице после победы на Ривере. Всё тот же равнодушный ко всему взгляд и совершенно неподвижное лицо. Изначально Хавьер был даже не сильно против этой прогулки. Проиграв бой, он прекрасно понимал, что впереди его ждёт лишь Триволи, и небо над головой он увидит ещё очень и очень нескоро. Норрьего по приказу разулся, дал себя связать и медленно двинулся в путь, наблюдая изменения в окружающем его мире и размышляя об этом. Но дорога по столице длилась и длилась. Всё, что мог в данной ситуации, Хавьер уже обдумал на несколько раз. Ноги, несмотря на потерю чувствительности от холода, уже начинали нещадно болеть при каждом шаге, только начавшее опускаться яркое осеннее солнце било прямо в голову, а крепко связанные в запястьях руки затекли и закоченели. Безумно хотелось согреться, перевязать кровоточащие ступни, выкинуть из головы оглушающий барабанный бой, размять наконец руки и почувствовать пальцы… Но дорога пыток по улицам и площадям всё продолжалась и продолжалась. Столица Шарля Мадино приветствовала пленённого героя и готовила ему новые испытания.

***

Наконец карета остановилась, и стражники выкинули доставленного ими пленника на тёмно-серые камни мощёного двора. Сколько раз князь Норрьего ступал на подобные им плиты полноправным хозяином, одним из первых лиц королевства. Теперь упал на мостовую лицом вниз самым бесправным и ничтожным существом во всём свете.

***

В Триволи Хавьера поместили в камеру, напоминавшую гостиницу средней руки. Верёвки на руках сменили на достаточно лёгкие кандалы, позволили лечь и обработали раны на ногах. Только руки почему-то сковали за спиной короткой цепью. Весь ужас для него начался вечером того же дня, с визита Мадино. — Вот мы и снова встретились! Сказав это, Шарль подошёл к неподвижно лежащему на жестковатой кровати пленнику и долго стоял, наверняка разглядывая свою добычу. Затем потёр руки и сел в рядом стоящее кресло. — Ну, что же, — произнёс Мадино довольным тоном. — Я смотрю, ты по мне соскучился. Иначе не прибежал бы, как пёс по свистку хозяина. Впрочем, я и есть твой хозяин, а ты моя цепная зверушка. И я желаю, чтобы ты находился в Триволи: здесь, в этой камере. По своей воле ты не имеешь права отсюда выйти. А если вдруг случится такое чудо, и тебя отсюда выкрадут, я желаю, чтобы ты вернулся обратно как можно быстрее. Всё понял? Встань передо мною на колени и скажи: «Да, мой господин!». Хавьер проделал всё, что от него требовалось, не меняясь в лице и не поднимая век, ориентируясь только на голос визитёра. Он легко мог бы, при желании, не только определить на слух, где сидит Шарль, и встать перед ним на колени, но и метнуть тому кинжал точно в сердце. И сделал бы это не задумываясь, имей он хоть малейшую на то возможность. Видимо, принц это понял. Мадино вскочил, ухватил Хавьера сзади за шею и с силой кинул лицом о каменный пол. Прошёлся вокруг, успокоил дыхание и снова сел в кресло. — Благодари всех богов, в которых не веришь, что ты мне пока нужен целым и здоровым… Посмотри на меня, пёс, и повтори то, что сказал, ещё раз. Хавьер поднял на Мадино залитый кровью гордый взгляд, сплюнул на пол что-то красное и тихо произнёс голосом, в котором было всё что угодно, но только не смирение и не покорность: — Да, мой господин. Шарль скрипнул зубами, снова встал и замахнулся, чтобы что есть силы ударить князя по лицу… Но вдруг остановился, зло ухмыльнулся, сел и, глядя пленнику прямо в глаза, сказал уже совсем спокойно, тихо и вкрадчиво: — Пусть пока так. В будущем я не потерплю от тебя, раб, ни малейшей дерзости. Поверь, ты ещё будешь ползать у моих ног и со слезами молить о пощаде… Но это будет позже. Повторюсь, пока что ты мне нужен. Уверяю тебя, рыбка моя, скоро, очень скоро ты будешь всей душой мечтать о том, чтобы я просто избил тебя до полусмерти… Но это останется только мечтами… Эй, стража! Помогите ему встать, умыться, снимите кандалы и посадите за стол. Когда приказания Шарля были выполнены, он сам подошёл к Хавьеру, поставил перед ним прибор для письма, затем небрежно хлопнул связку карт и пачку чистой бумаги, заявив: — Вот моё желание. У тебя есть время подумать и написать всё до полудня послезавтра. Мне нужен план победоносной войны со всеми, кто против меня. Ты слышишь: со всеми! Даже с теми, о ком я ещё не знаю, но ты мне о них сейчас расскажешь. Очень подробно, в письменном виде. О всех известных тебе моих противниках. Без исключения! С характеристиками противостоящих мне армий и их командующих. Также меня интересует, кто и на каких условиях может стать моим союзником. Как внутри страны, так и вне её. И кому из них можно верить, а кто предаст при первой возможности. Здесь список имеющихся у меня людей и резервов. Кампания по укреплению моего трона и разгрому всех моих врагов должна быть краткой, не затратной и максимально эффективной. Самое большее через год всё должно быть кончено. Всё ясно? Работай! А чтобы никто ничего не заподозрил и не кинулся тебя спасать… Для этого мы сделаем вот что. Через месяц организуем в соседнем аббатстве небольшую мистерию с тобой и палачом в главных ролях и пригласим туда побольше публики… Тебе понравится. Шарль ещё раз довольно улыбнулся и вышел из камеры, а Хавьер, судорожным движением затолкав между зубов скомканный лист бумаги, обмакнул перо в чернила и принялся быстро и подробно строчить доносы на всех своих друзей и ближайших соратников.