Третья дорога

Видение давно закончилось, звёзды в глазах Веточки погасли, а Тирдэг всё сидел и не мог заставить себя сдвинуться с места. — Говорите уже, князь, — со вздохом дозволила ведунья. — Вы ведь всё равно не уйдёте отсюда, пока не спросите… Тирдэг удивился тому, как Веточка понимает то, чего он даже сам в себе не может понять до конца. Он действительно не ушёл бы, не задав свой вопрос. Но осознал это только после её слов. Ещё раз глубоко вдохнув, Тирдэг спросил так, словно прыгнул в холодную реку: — Почему он прилетел сюда? Он ведь не мог не знать, он точно знал, чем Одэль его встретит! Веточка грустно покивала и, отвернувшись, взялась за рисование. Потом, не глядя на гостя, начала тихо говорить: — Знал. Конечно знал. Он — душа мира и чувствует боль человеческую. Не только телесную, но и душевую. Очень хорошо чувствует. А с тех пор, как обрёл крылья — ещё больше. Такую боль, такой пожар как бушевал в душе Одэль, он не мог не заметить. Но, чтобы ответить на ваш вопрос, начать нужно не с этого. Вот представьте себе огромную, охватывающую весь мир паутину. На ней — людские сердца, тела, души. От каждой тянется тоненькая ниточка в середину. А там — наш Хавито. И когда у кого-то где-то что-то болит, паутинка начинает дрожать и так передаёт весть в самый центр. К нему. И чем ближе находится человек, тем больнее это бьёт по Хавьеру. Особенно, если он сам в этом виноват. Или считает себя виноватым. Веточка отложила один изрисованный лист в сторону и взялась за другой. — Думаете, почему он сжёг Ривер? Потому, что не справился в юности с обрушившейся на него болью. Когда вокруг стали умирать близкие, когда он похоронил отца, ему было так плохо, что он решил оборвать все паутинки раз и навсегда. И сделал это. Перестал что-либо чувствовать вообще. Стал просто страшным оружием. А король этим воспользовался… — Но как… Она подняла голову и посмотрела очень грустно и устало. — Как он смог вернуться? Без Драммондов не обошлось. Смотрите, что случилось. До Хавьера было несколько поколений горашодов, которые более менее справлялись со своей задачей. Но с приходом каждого из них, печати становились всё слабее. Последним был гардоррец. И при нём любовь оскудела настолько, что мир встал на грань катастрофы. Жеребенку просто выпала такая судьба — родиться в самый страшный момент. Мир уже трещал по швам. На Хавито свалилось слишком много боли, и он не выдержал, сломался. Закрылся, заледенел душой. И мир сломался вслед за ним. От этих тихих слов Тирдэгу стало так не по себе, что по спине пробежал холод. — Как вы думаете, князь, — продолжила Веточка. — Мог ли Хавьер в таком состоянии повести рошодов за собой и удержать уже готовые взорваться печати? Конечно, нет. Вот и духи так решили. Тогда судьба мира изменилась в первый раз. Хавьер ведь не сразу полюбил вашего сына. Просто не мог этого сделать. Поэтому духи лишили его всего. Кроме Рэя. Хавьер оказался рабом в клетке на другом краю света, здесь в Нузаре. Без власти, денег, прав, даже без имени. Единственное, что у него осталось — задача выжить и вытащить отсюда вашего сына. Через что он тут прошёл — это отдельная песня. И даже не одна. В итоге он добрался до Кордии, стал королём, сместив Мадино, и женился на Гюзель. Но самое главное — снова стал слышать людскую боль. Почти пятнадцать лет после этого, он провёл почти спокойно. Если можно так назвать жизнь короля, которому досталась полностью разоренная, разваливающаяся на части страна, окруженная врагами. Но он справился и тут. И вот, когда его старшему сыну — новой душе мира — исполнилось 14 лет, мир вокруг нашего Хавито снова изменился. Веточка замолчала, а Тирдэг замер, пытаясь осознать услышанное. Всё это было настолько невозможно, что не укладывалось в голове. — Вот представьте себя, князь, — печально улыбнулась ведунья. — Вы ложитесь спать во дворце Кордии, поцеловав на ночь жену и детей, а просыпаетесь в Гардорре, посреди врагов, готовых разорвать вас в куски за то, чего вы даже и не думали делать. И только-только вы пришли в себя и осознали, кто вы, где и что происходит, как вас превращают в куклу на верёвочках… Тирдэг застонал и сжал голову, что было сил. — Но я же не знал! — вырвалось у него. Веточка кивнула и положила руки ему на лоб. — Не знал. Вот и Одэль тоже не знала. И Хавьер знал, что вы не знали. И даже не винил вас, князь, за то, что вы с ним делали… Он просто не мог возненавидеть отца Рэя, так как разделял всей душой вашу скорбь по сыну. Всё нарастающее волнение вылилось в нервную дрожь, и Тирдэга затрясло. Веточка, не убирая рук, с его головы, легко подула. — Он знал, что его ждёт после пробуждения. Знал, что будет очень трудно. Почти невозможно трудно, но он пошёл на это, и сделал всё, чтобы выжить. Зачем? А затем, что только так, только в этом вот больном мире он мог добраться до города и удержать печати. А потом… Потом только ждать и надеяться, что мир вокруг изменится, чтобы обрести тех, кто ему так дорог. — Но… — Почему он всё-таки прилетел сюда, хотя знал, что Одэль жаждет его смерти? Почему просто не сидит во дворце, наслаждаясь жизнью, а с кровью выворачивает душу на изнанку в беседах с Фотием? — Веточка, казалось, заранее знала всё, что он хочет спросить. — Да потому, что нельзя войти в новый мир, без благословения Всевышнего. А перед тем, как идти ко престолу Великого Отца нужно… — Примириться со всеми, на кого обижен и теми, кто в обиде на тебя, — чуть слышно прошептал потрясённый Тирдэг заученные с детства слова. — Он пришёл к Одэль и дал над собой полную власть, чтобы она смогла его простить… — Да, мальчик мой, — тихо подтвердила Веточка. — Да. Всё именно так и было…