Волчонок с шипами

Утро выдалось непривычно тихим. Даже птицы словно пели осторожнее, будто чувствовали, какой важный день настал. В деревне с самого рассвета все были на ногах. Женщины спешили развесить последние гирлянды из цветов, а дети, которых сегодня не подпускали близко к холму, бегали по улицам, громко споря, у кого лепесток засияет ярче. Старики сидели на лавках, их глаза светились мудростью и лёгкой грустью: они помнили свои обряды и знали, что для юных всё изменится навсегда. Омеги суетились в общинных домах. Им раздали светлые одежды, и каждая ткань была пропитана травяным дымом для защиты. Чонгук сидел с другими, помогал закреплять последние обереги, но его пальцы дрожали. Он хмурился, чтобы никто не заметил. Чимин же, наоборот, сиял улыбкой и болтал без умолку — то о том, какие звёзды будут вечером, то о том, что ему не терпится узнать имя на своём цветке. Альфы готовились иначе: с утра их вывели на тренировочную площадку. Там, под взглядом вожака, они в последний раз отрабатывали ритуальные удары и стойки. Пот лился по спинам, земля гудела от шагов, а в воздухе стояло напряжение, словно перед бурей. Тэхён двигался уверенно, его белые волосы блестели на солнце, а янтарно-зелёные глаза не выдавали ни тени сомнения. Но внутри он всё же ощущал дрожь — не страх, а ожидание. Сегодня Луна свяжет судьбы, и он впервые узнает, кто станет его половиной. К полудню деревня напоминала улей: кто-то украшал улицы, кто-то готовил еду, кто-то таскал воду для омовений. Всё переплеталось в одном ритме — в предвкушении вечера. Чонгук стоял у колодца, держа в руках тяжёлое ведро. Вода переливалась сквозь солнце, отражая голубое небо, и каждый отблеск казался издёвкой. Его сердце било слишком громко — словно весь мир слышал, как он нервничает. «Зачем я думаю об этом… о нём?..» — раздражённо сжал он губы. Чимин подошёл к нему, осторожно закинул на плечо корзину с травами. Его голубые глаза сверкали живым светом. — Ты снова такой мрачный, — тихо сказал он, глядя на друга. — А ведь сегодня может быть лучший день в твоей жизни. Чонгук только фыркнул. Но внутри его всё равно разрасталась тревога, такая, что пальцы сами невольно сжались на ручке ведра. В это время на площади альфы заканчивали свои приготовления. Тэхён, вытирая ладонью пот со лба, наблюдал за остальными. Каждый старался показать себя сильнее, увереннее. Но он видел сквозь них — видел дрожь, которую никто не хотел признавать. И сам чувствовал то же. — Сегодня всё решится, — сказал Намджун, хлопнув его по плечу. Его улыбка была широкой, почти дерзкой, но в глазах блеснула тень беспокойства. — Интересно, кто достанется тебе, Тэ? — Луна решает, — спокойно ответил он, поправляя повязку на запястье. Но внутри на миг вспыхнуло непрошеное лицо — острые черты, нахмуренные брови и колючий взгляд Чонгука. «Почему я думаю о нём?..» — мелькнуло, и Тэхён отвёл глаза. Весь день растянулся в мучительном ожидании. Время шло медленно, как вязкая смола. Солнце поднималось выше, и казалось, что до вечера — вечность. Но каждый вздох, каждый шаг всё громче шептал: скоро. Тэхён несколько раз ловил себя на том, что почти переставал слышать окружающих. Намджун что-то рассказывал, смеялся над своими же шутками, даже слегка подтрунивал над товарищами из стаи, а он лишь кивал. В голове всё время вспыхивал один и тот же образ: тёмные волосы, глаза цвета ночи и вечная колючесть в голосе. Он раздражённо провёл рукой по лицу. Что за глупости. Сегодня день обряда, день, когда я должен быть сосредоточен. Сегодня я встречу свою пару — того, с кем поведу стаю, с кем свяжу всю свою жизнь. А я… думаю о Чонгуке. Тэхён покачал головой, но тепло в груди не утихло. К вечеру деревня будто преобразилась. Улицы украсили венками из полевых цветов и длинными лентами, что тянулись от дома к дому, создавая ощущение одного большого шатра под небом. Воздух был густ от ладана и запаха свежей хвои. Омеги в светлых одеждах репетировали последние шаги танца, их голоса звенели, как ручейки. Альфы стояли чуть в стороне, сосредоточенно проверяя оружие и повязки, будто готовились не к празднику, а к бою. Толпа оживлённо гудела, смеялась, но в этом веселье слышался нервный подтон. Каждый понимал: к вечеру судьбы изменятся, и Луна назовёт пары. Тэхён поднял голову к небу. Оно уже окрасилось в закатные алые и золотые тона, обещая скорую ночь. Скоро, — подумал он, и в груди снова дрогнула тихая дрожь. — И я узнаю. 🐺 Толпа шумела всё сильнее: смех, звонкие голоса детей, ритмичный стук барабанов, под которые юноши прыгали через костёр. Пламя взвивалось высоко, искры рассыпались в воздухе, будто крошечные звёзды, и каждый прыжок сопровождался радостными криками. Омеги кружились в танце, их лёгкие шаги скользили по земле, а волосы были украшены венками из свежих цветов. От них тянуло запахом луговых трав, мёда и солнца — и на мгновение казалось, будто сама природа склонилась к празднику. Тэхён стоял чуть в стороне, наблюдая. Улыбки, блеск глаз, переливы голосов — всё это смешивалось в единый вихрь, и всё же он чувствовал себя отстранённым. Будто смотрел сквозь толщу воды. В его груди билось ожидание, не позволявшее расслабиться: ночь приближалась, и впереди было нечто большее, чем песни и огонь. Чонгук находился на другом краю площади. В венке из полевых ромашек он выглядел неожиданно мягко, но взгляд его оставался холодным, отстранённым. Он танцевал неохотно, движения были точными, но в них не было той лёгкости, с какой двигались остальные. И всё же Тэхён поймал себя на том, что не может отвести взгляда. Старейшины уже начали готовить путь к Священному дереву. Омеги должны будут первыми пройти вдоль реки, отдав воде символ того, что осталось позади. Альфы — следом, чтобы встретить их у подножия холма. Вечер сгущался, и казалось, будто сама деревня замерла в предвкушении того, что должно произойти. Чонгук поправлял венок, будто ему было важно, чтобы тот сидел ровно, хотя в душе хотелось сорвать его и бросить в огонь. Он чувствовал, как воздух сгущается, как каждая тень становится длиннее, а каждый вдох отдаётся гулким эхом в груди. Чонгук стоял у самого края поляны где поляна переходит в тропинку ведущую к реке, где старейшины расставляют фонари вдоль реки. В воздухе висела лёгкая дымка ладана, смешиваясь с запахом цветов, и всё вокруг казалось почти нереальным — будто сама ночь стала праздником. — У-у-у, — вдруг протянул чей-то знакомый голос за спиной.

Чонгук обернулся и едва не прыснул со смеху. Перед ним стоял Чимин — волосы растрёпанные, как после бури, венок сбился набок, а губы… распухшие и красные так, что объяснять тут ничего не нужно было.

— Ты что, упал со скамейки ? — усмехнулся Чонгук, прищурившись. — Или в кустах с ежами целовался? — Очень смешно, — фыркнул Чимин, но голубые глаза смеялись, а запах ромашки стал таким тёплым, что будто обнимал. Он поправил венок, бесполезно, потому что волосы всё равно торчали в разные стороны. — Может, я просто… упал. Несколько раз.

Чонгук хмыкнул, стараясь не выдать, как ему на самом деле радостно видеть друга именно таким — счастливым, смущённым, живым.

— Ну да, «упал», — протянул он. — Прямо в объятия кое-кого высокого, неуклюжего и с глазами, как тёплый мёд.

Чимин слегка хлопнул его по плечу, но смех выдал всё.

— Тише ты, а то услышит, — прошептал он, пряча лицо, но улыбка не сходила с губ. Чонгук почувствовал, как внутри у него разлилось тепло. Не зависть, не злость — только чистая радость. Чимин всегда мечтал о том, кто увидит в нём больше, чем просто омегу, и похоже, его мечта начинала сбываться. — Я рад за тебя, — вдруг сказал Чонгук, неожиданно серьёзно, и Чимин поднял на него глаза. — Правда рад. На миг они просто стояли молча, а вокруг смех и песни деревни переливались, словно звёзды уже упали на землю. Потом Чонгук снова ухмыльнулся: — Но волосы у тебя, конечно, как у воробья после грозы. Точно не покажу тебя деревне в таком виде. — Ах ты! — воскликнул Чимин и рассмеялся так звонко, что даже несколько стариков обернулись с улыбками. А вечер продолжал сгущаться, и казалось, что сама Луна уже склоняется ниже, готовясь стать свидетелем самого важного мгновения их жизни. Чонгук только усмехнулся в ответ на возмущённый возглас друга, но не успел ничего сказать, как Чимин уже схватил его за руку и потянул ближе к площади, где пылал большой костёр. Огненные языки поднимались высоко, разбрасывая искры в ночное небо, а вокруг кружились люди — кто-то танцевал, кто-то пел, а самые смелые омеги и альфы раз за разом перебегали через костёр, визжа от восторга. Смех и радость переплетались с запахом дыма и трав, и вечер становился всё ярче. — Давай! — Чимин наклонился ближе, глаза его сияли, щеки горели, а запах ромашки стал игривым и лёгким. — Прыгни со мной! Чонгук отдёрнул руку, нахмурился привычно: — Ты с ума сошёл? Я что, похож на того, кто станет бегать, как дурак, через пылающую гору веток? — Да ладно тебе, — рассмеялся Чимин и снова потянул его к костру. — Это же традиция! Говорят, кто прыгнет через огонь — оставит все страхи и сомнения по ту сторону пламени. Чонгук закатил глаза, но в груди вдруг дрогнуло. Страхи и сомнения… было бы неплохо оставить их там, за огнём. — Если я сгорю, — буркнул он, — винить буду только тебя. — А если перелетишь — будешь мне обязан, — хитро подмигнул Чимин. И прежде чем Чонгук успел отказаться, друг уже потащил его к огню. Вокруг поднялся смех и подбадривающие крики: кто-то хлопал в ладоши, кто-то свистел. Толпа раздвинулась, давая им путь. Огонь плясал, отражался в глазах, и Чонгук вдруг понял: отступить сейчас — значит показать всем, что он боится. А он терпеть не мог давать такую слабину. — Ладно, — процедил он, сильнее сжав руку Чимина. — На счёт три. Они встретились взглядами, и в голубых глазах друга сияла чистая радость. — Раз… два… три! И они вместе взлетели в огненный свет. В тот миг время будто замедлилось: искры разлетались веером, словно россыпь золотых звёзд, а пламя на секунду превратилось в живой поток, готовый обжечь, но не касавшийся их. Воздух был горячим, густым, но в этой жаркой вспышке чувствовалась свобода — лёгкая, почти пьянящая. Огонь остался позади, и мгновение полёта закончилось слишком резко. Чонгук не рассчитал приземление: земля под ногами будто ушла из-под контроля, и вместо того, чтобы встать рядом с Чимином, он с силой врезался в чью-то грудь. — Чёрт! — выдохнул он, теряя равновесие. Но крепкие руки мгновенно подхватили его за талию, удерживая от падения. В следующее мгновение оба рухнули на землю — только не как обычно, в грубый толчок, а так, будто этот момент был предрешён. Тэхён оказался под ним, спиной в траву. Его белые волосы растрепались, рассыпавшись сиянием в отблесках костра. Янтарно-зелёные глаза смотрели прямо на Чонгука. Руки альфы всё ещё обнимали его, словно это было естественно. Толпа загудела, кто-то засмеялся, кто-то даже свистнул. Чимин, перепрыгнувший костёр ровно и грациозно, остановился, широко раскрытыми глазами глядя на друга, а потом прикрыл рот рукой, с трудом сдерживая смех. — Осторожнее, терновничек, — тихо сказал Тэхён, его голос прозвучал спокойным, почти ленивым, но с той самой тенью насмешки, что всегда выводила Чонгука из себя. Щёки Чонгука загорелись сильнее, чем от жара костра. Он резко попытался подняться, но Тэхён всё ещё держал его, будто нарочно замедляя момент. — Пусти, — процедил Чонгук сквозь зубы, чувствуя, как толпа вокруг перешёптывается и смеётся. — Ещё чуть-чуть, — ответил альфа спокойно, и уголок его губ дрогнул, намекая на улыбку. Их дыхание смешалось, огонь отражался в глазах обоих. На секунду шум вокруг исчез, остались только они — и эта странная дрожь в груди, от которой Чонгук хотел убежать, но не мог. Толпа ещё долго гудела и посмеивалась над их «падением», но постепенно шум стих, потому что вожак и старейшины поднялись на возвышенность у костра. Их голоса перекрыли смех и разговоры, возвращая всех к главному. — Пора, — объявил старейшина, его глубокий голос прокатился над площадью. — Река ждёт ваш дар. Толпа двинулась единой волной, постепенно направляясь к тропе, ведущей вниз. Деревня будто выдохнула: веселье сменилось сосредоточенностью. Вечер окончательно вступил в свои права, и по обе стороны узкой дороги, ведущей к воде, зажглись фонари. Их ставили старейшины и омеги заранее — стеклянные колбы с серебряными свечами. Тёплый свет мягко переливался, отражаясь в воде, и казалось, что сама река покрыта живыми звёздами. Чонгук, ещё чувствуя жар щёк, поднялся и отряхнул одежду, нарочито избегая взгляда Тэхёна. Но, как назло, он снова ощущал на себе спокойный, слишком прямой взгляд альфы. — Давай, терновничек, — раздалось едва слышно рядом. Чонгук резко повернул голову, но Тэхён уже шагал вперёд, сливаясь с другими альфами. Чимин подскочил к другу, всё ещё чуть хихикая, но быстро посерьёзнел, глядя на мерцающий путь фонарей. — Красиво, правда? — шепнул он. Его голубые глаза сверкнули в отблесках свечей, а ромашковый запах стал сильнее, будто смешался с ароматом ладана и цветов. Чонгук кивнул, но внутри чувствовал странное волнение. Сегодня они должны отпустить прошлое, и каждый шаг к реке становился всё тяжелее. Над водой разносился тихий звон колокольчиков, развешанных у берега, и ветер подхватывал их звонкие голоса, словно сама Луна слушала и ждала. Омеги один за другим подходили к кромке воды. Каждый склонял голову, прижимал венок к груди — будто шептал ему последние слова — и отпускал в реку. Венки мягко ложились на поверхность, увлекаемые течением. Цветы отражались в серебряных дорожках свечей и дрожали в отблесках фонарей. Чонгук стоял чуть позади. Сердце колотилось так, что казалось — его услышат все. Он опустил взгляд на свой венок, сплетённый чужими руками, и вдруг ощутил лёгкий укол. Всё, что было «до» — его упрямство, злость, одиночество — должно было уйти вместе с этими цветами. Но почему-то ему казалось, что река заберёт лишь малую часть, а остальное останется жечь изнутри. — Гук, — тихо окликнул Чимин, уже вернувшийся с пустыми руками. Его голубые глаза мягко светились, а на губах играла ободряющая улыбка. — Всё будет хорошо. Чонгук кивнул, вдохнул и шагнул к воде. Сначала просто смотрел на свои пальцы, удерживающие венок, потом закрыл глаза — и отпустил. Цветы уплыли, закружившись, и в этот миг у него будто с плеч сбросили невидимую тяжесть. Толпа замерла, и старейшины подняли руки, призывая всех следовать дальше. Дорога к холму открылась: фонари тянулись цепочкой, поднимаясь всё выше в темноту.Вздохи, шорох одежды, гул множества шагов — и вот они двинулись вверх. Омеги впереди, альфы — следом, чтобы встретить их у подножия Священного дерева. Чонгук шёл в середине ряда. Воздух становился свежее, прохладнее. Вдалеке уже виднелась вершина — и оно. Дерево. Серебряный ствол светился в ночи, и листья шептались так явственно, что каждый слышал что-то своё. Кто-то замедлял шаг, кто-то, наоборот, спешил, будто боясь опоздать. Чем выше они поднимались, тем тише становилась толпа. Смех и шёпоты растворялись, уступая место гулкому биению сердец и звону колокольчиков, который теперь звучал будто изнутри самих холмов. Лишь пламя фонарей трепетало, вырывая из темноты лица — взволнованные, сосредоточенные, будто освещённые изнутри ожиданием. Чонгук чувствовал, как по спине пробегает дрожь. Ноги шли сами, но в груди тяжело билось сердце. Он боялся не обряда — нет. Боялся того, что Луна назовёт его судьбу… и вдруг окажется, что это не тот, кого он тайком ловил взглядом всё это время. Перед ними открылась поляна у подножия. И там оно было во всей своей полноте — Священное Дерево. Его кора светилась, словно сделанная из чистого серебра, и казалось, что оно дышит вместе с ночным ветром. Листья переливались оттенками лунного света, и каждый их шорох отзывался в сердце, как слова, которые невозможно расслышать, но и невозможно не чувствовать. Омеги остановились первыми, образовав полукруг. За их спинами тяжёлым шагом встали альфы. Вперед выступили старейшины — в длинных накидках, украшенных узорами звёзд и луны. Один из них поднял руки, и над поляной воцарилась тишина — глубокая, будто сама ночь задержала дыхание. — Сегодня, — начал старейшина низким, спокойным голосом, — Дерево назовёт тех, чьи пути Луна связала изначально. Никто не может изменить волю Неба. Никто не может солгать Сердцу. Его слова перекатывались, словно камни по реке, и с каждым звуком напряжение в толпе росло.Чонгук стоял неподвижно, но пальцы невольно сжимались в кулаки. Он слышал, как рядом кто-то тяжело дышал от волнения, как кто-то едва сдерживал всхлип. А сам он… чувствовал странное. Будто внутри уже звучал ответ, который он не хотел услышать. Он поднял взгляд. И наткнулся на него — янтарно-зелёные глаза среди белых волос. Тэхён смотрел прямо на него, без улыбки, без вызова. Просто смотрел.И в груди Чонгука дрогнула та самая нить. Сильнее, чем когда-либо. Чонгук стоял, не в силах отвести взгляд. Шум толпы, шёпот листьев, даже голос старейшины — всё отошло на второй план. Серебряный ствол Дерева сиял так ярко, что казалось, оно смотрит прямо в него. И вдруг… среди кроны что-то дрогнуло. Листья зашептались громче, будто только для него, и в их перешёптывании Чонгук снова услышал своё имя. Точно так же, как в тех снах. Он резко моргнул, но не успел ничего сказать — прямо над его головой вспыхнул свет. Один из бутонов на высокой ветви раскрылся, и изнутри пробился золотой сияющий свет, мягкий, но ослепительный. Толпа ахнула. Все знали: цветы Дерева обычно горят серебром или бледным лунным светом. Но золотой? Никто и никогда не видел подобного. — Что это значит?.. — пронеслось среди людей, шёпот разрастался, как волна. Чонгук застыл. Сердце колотилось в груди так сильно, что казалось, оно вырвется наружу. Это не может быть. Это… не про него. Но Дерево словно слышало его мысли. Свет золотого цветка падал прямо вниз, и там, где он стоял, земля будто дышала этим сиянием. Ему вдруг показалось, что корни тянутся глубже, связывая его с чем-то, чего он не может понять. — Чонгук… — прошептал рядом Чимин, его голубые глаза были полны изумления. — Оно выбрало тебя. Чонгук хотел крикнуть «нет», отвернуться, сбежать, но ноги словно приросли к земле. Он чувствовал — не глазами, не ушами, а всем своим существом: между ним и Деревом есть нить. Она жила в его груди, она пульсировала в каждом вдохе. И золотой цветок светился именно для него. А когда он снова встретил взгляд Тэхёна — янтарно-зелёный, такой спокойный и глубокий — эта нить натянулась ещё сильнее, будто готовая прорваться наружу. Шёпот стих так же внезапно, как и поднялся. Только колокольчики у берега всё ещё звенели, уносимые ветром, словно отзвуки чужой тревоги. Старейшина шагнул вперёд, его тёмная мантия колыхнулась, и серебряный жезл в руках засиял в отражении золотого света. — Луна дарует знаки тем, чьи судьбы связаны, — его голос разнёсся по холму. — И если свет иной, чем прежде… значит, и путь особенный. Толпа снова зашепталась, но уже тише, сдержаннее, будто боялись спугнуть чудо. Омеги один за другим подходили к корням Священного дерева. Каждый поднимал руки, и для каждого раскрывался бутон, излучая мягкое серебро. Девушки, юноши, их пары — все сияли в привычном лунном свете, соединяясь в доверии и радости. Но золотой цветок не гас. Он горел всё ярче, словно только ждал, когда Чонгук сделает шаг. — Иди, — толкнул его в бок Чимин, но мягко, с улыбкой, хотя в глазах плескалось волнение. — Это твой цветок . Чонгук шагнул вперёд, словно во сне. Каждый шаг отзывался в груди тяжестью. Дерево будто дышало вместе с ним. Сны… всё сходилось: его ночные видения, свет, голос листвы. Он чувствовал — это не случайность. И вот он остановился у корней. Золотой свет обрушился на него, окутывая, как тёплое дыхание. Листья зашептались громче, и он ясно услышал: «Терновничек…» — будто сама Луна повторила за кем-то другим. Чонгук вздрогнул. А потом, не понимая зачем, поднял глаза. И наткнулся на него. На Тэхёна. Альфа стоял чуть выше, среди других, но золотой свет будто отражался в его янтарно-зелёных глазах. Он не моргал, не отводил взгляда, и Чонгук вдруг почувствовал: эта нить — не только к дереву. Она тянется к нему. — Судьба названа, — громко объявил старейшина. — Золотой цветок указывает не только на пару, но и на избранного, кому суждено повести стаю вперёд. Толпа ахнула ещё раз, громче прежнего. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. А Тэхён… всё так же смотрел. И в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Только тихое принятие. Толпа загудела, кто-то воскликнул слишком громко, кто-то захлопал ладонями, а кто-то, наоборот, перекрестился от волнения. Но всё это отдалялось, будто было за тонкой стеной. Золотой свет не угасал. Он горел вокруг Чонгука, в его волосах, на коже, будто вплетался в дыхание. Омеги рядом ахали, а альфы переглядывались — ещё никогда Священное дерево не показывало такого. — Судьбы соединяются, — вновь произнёс старейшина. — Пусть каждый, чей цветок засиял, поднимется к своей половине. Серебряные огни вспыхивали один за другим, и пары осторожно находили друг друга. Кто-то смущённо улыбался, кто-то бросался в объятия, кто-то плакал от счастья. Всё вокруг было наполнено радостью и волнением. Чонгук же стоял в самом центре, и золотое сияние делало его словно отдельным от всех. Он чувствовал себя чужим, открытым, будто каждая мысль, каждое чувство видны всем. — Чонгук, — тихо позвал Чимин, но в его голосе звучала поддержка, не жалость. — Иди, твоё место — там. И тогда произошло то, чего он боялся и ждал одновременно. Среди множества движений, голосов и сияний — кто-то шагнул вперёд первым. Белые волосы поймали отражение луны, янтарно-зелёные глаза вспыхнули в золотом свете. Тэхён. Он двигался спокойно, уверенно, как будто именно так и должно быть. Как будто в его сердце уже давно был ответ. Шёпот прокатился по толпе: — Вы видели каким цветом цветок сиял? — Невероятно… Чонгук застыл. Всё внутри сопротивлялось — он хотел отвернуться, убежать, спрятаться. Но ноги не слушались. Потому что, когда Тэхён оказался рядом, золотая нить внутри него натянулась до предела. А Священное дерево зашумело громче, словно подтверждая: да, вот она — судьба. Тэхён остановился перед ним. Всё вокруг будто исчезло — песни, шёпоты, горящие фонари. Остались только они двое и золотой свет, струящийся с цветка Чонгука и отражающийся в янтарно-зелёных глазах альфы. Он протянул руку. Спокойно, без нажима, без силы — словно это было не требование, а приглашение. — Терновничек, — сказал он тихо, так, чтобы услышал только Чонгук. — Дай руку. Сердце Чонгука колотилось так сильно, что он едва мог дышать. Всё нутро кричало: нет! нельзя! Но золотая нить внутри тянула его вперёд, к этой руке. Она горела, как пламя, и в этом огне не было ни боли, ни страха — только правда, которую он больше не мог отрицать. Он поднял взгляд. Янтарь и зелень в глазах Тэхёна не давили, не властвовали, а просто… ждали. И тогда Чонгук медленно, почти дрожащей рукой коснулся его ладони. Мгновение — и золотой свет вспыхнул ярче, охватывая их обоих. Толпа ахнула, кто-то упал на колени, а кто-то закричал от восторга. Священное дерево зашумело так, будто ветер прошёл сквозь каждую его ветвь, и в этом шуме слышалось одно: союз свершён. Чонгук хотел выдернуть руку, но пальцы Тэхёна сомкнулись мягко, без силы — удерживая, но не пленяя. И это было хуже, чем если бы он держал его крепко. Потому что от этой мягкости Чонгук почувствовал: он не враг. Он — его. И впервые за всё время он не отвернулся. Толпа всё ещё гудела, разнося шёпоты и радостные возгласы. Старейшины воздевали руки к небу, благодарили Луну, омеги украдкой вытирали слёзы, альфы переглядывались. Свет цветка Чонгука медленно угасал, но в памяти каждого он остался как вспышка — знак избранности, знак того, что судьба сама указала дорогу. Обряд был окончен. Люди расходились группами: кто-то с облегчением, кто-то с надеждой, кто-то в тихом восторге от того, что только что увидел. Фонари по пути вниз ещё горели, но уже гасли один за другим, уступая место звёздам. Чонгук стоял неподвижно, будто всё вокруг перестало существовать. Пальцы всё ещё помнили тепло чужой ладони, и от этого в груди было невыносимо тесно. Он резко вдохнул, будто вырываясь из ловушки, и отступил на шаг. Потом ещё. Янтарно-зелёный взгляд всё ещё был на нём — спокойный, уверенный, принимающий. Слишком принимающий. Я не могу… я не готов… И вдруг, словно что-то внутри оборвалось, Чонгук сорвался с места. Его шаги стали стремительными, почти бегом. Он проталкивался сквозь толпу, не замечая криков, возгласов и попыток окликнуть его. — Чонгук! — голос Чимина затерялся позади. Но он уже не слышал. Сердце билось в висках, дыхание срывалось. В груди — огонь, будто золотой свет цветка всё ещё горел в нём и прожигал изнутри. Он вырвался за пределы деревни, в темноту леса, где звёзды едва пробивались сквозь кроны. И на бегу, не выдержав больше ни кожи, ни формы, сорвался. Тело выгнулось, вены зажгло огнём. В следующий миг чёрная шерсть прорезала его силуэт, когти впились в землю, а в ночи раздался глухой, протяжный рык. Чонгук больше не был человеком.Он бежал — уже как волк. Черный, как сама тень ночи. Быстрый, как порыв ветра. В его янтарно-карих глазах отражался лунный свет, и в этом свете было всё то, чего он боялся признать: ярость, боль… и связь, от которой невозможно убежать. Чонгук летел сквозь лес, словно сам воздух был его врагом. Ветки хлестали по бокам, под лапами с треском ломалась сухая трава, и ночь будто раскрывалась перед ним, поглощая в свой мрак. Он бежал так, будто мог убежать от собственного сердца, от золотого света цветка, от того взгляда, который пронзил его насквозь. Но за спиной — в том же ритме, почти без звука — двигалась другая тень. Белая. Тэхён не колебался ни на миг. Едва Чонгук сорвался с места и лес вздрогнул от первого рыка, он тоже шагнул вперёд. Его тело вспыхнуло серебряным сиянием, распалось — и вот уже на четырёх лапах стоял волк, белый, как снег под луной. Его шерсть мерцала в темноте, а янтарно-зелёные глаза сверкали ярче огня костров, оставленных позади. Он мчался за Чонгуком, и каждый прыжок был точным, уверенным. Белый след среди чёрного леса. Его дыхание сливалось с шумом ветра, лапы ступали так мягко, что даже звери в чаще не сразу замечали его приближения. Перед ним, в отрывистом дыхании и рваных прыжках, бежал чёрный волк. В его карих глазах сверкало безумие и отчаяние. И Тэхён видел это. Видел и понимал: Чонгук не убегает от него — он убегает от себя. Ты не сможешь уйти, терновничек, — прозвучало в его голове, будто сама Луна нашептала эти слова. Тэхён прибавил скорость. Они мчались параллельно — река тени и река света. Чёрный волк летел низко к земле, будто хотел врезаться в саму ночь и раствориться в ней. Белый держался выше, уверенный и упорный, и каждый прыжок приближал его к цели, не позволяя исчезнуть. Тёмный волк резко свернул, перепрыгнул бурый поваленный ствол. Воздух наполнился сыростью, запахом мха, и Чонгук вырвался вперёд — но лишь на миг. Тэхён снова оказался рядом, не отставая ни на шаг. Лес сжимался вокруг, как ловушка, будто сам подталкивал его к остановке. Луна висела над лесом — огромная, круглая, будто сама вела их. Один бежал в отчаянии, другой — в решимости. И где-то глубоко под рёвом крови Чонгук чувствовал: он не один. Белый свет преследует его, всегда рядом, и это пугало сильнее, чем сама погоня. И Чонгук не выдержал. Подушки лап скользнули по влажной земле, и он врезался в реальность — встал на две ноги, грудь рвалась от бешеного дыхания. Чонгук вроде бежал как мог, но шаги за спиной не отставали. Лес, казалось, сжимался вокруг, не давая выхода. Наконец, он остановился, тяжело дыша, и резко обернулся. — Хватит идти за мной! — выплюнул он, когда белый свет обернулся человеком и шагнул из тени между деревьев. Волосы Тэхёна сияли в лунном свете, а янтарно-зелёные глаза смотрели прямо в него — спокойно, холодно и до боли устойчиво. Тэхён вышел из тени между деревьев спокойно, будто не бежал вовсе. Его волосы светились в лунном свете, а взгляд оставался тем же — спокойным, холодным и до боли устойчивым. — Я не просил тебя! — Не ты и не я это выбрали, — тихо сказал он. — Ты слышал дерево. Так же, как и я. Чонгук нахмурился, сжал кулаки: — Мне плевать, что оно там шепчет! Я сам решаю, что для меня значит судьба. Он шагнул вперёд, словно намеренно, чтобы оттолкнуть его, прорезать этот ледяной покой. Но чем ближе подходил, тем сильнее ощущал: сам попадает в капкан. Их плечи почти коснулись, дыхание смешалось. — Отстань, — сорвалось у Чонгука, но голос дрогнул. Тэхён наклонил голову чуть ближе. Его губы изогнулись в едва заметной усмешке, и он произнёс почти шёпотом: — Терновничек. Чонгук резко вдохнул, сердце сорвалось с места. — Замолчи, — выдохнул он и хотел оттолкнуть его рукой, но Тэхён поймал его запястье — не грубо, а твёрдо, так что сопротивляться стало бессмысленно. Их взгляды встретились. На этот раз Чонгук не смог отвернуться. В груди всё перевернулось — злость, страх, что-то новое, чего он не хотел признавать. И прежде чем он успел сказать ещё хоть слово, расстояние между ними сократилось до боли стремительно. Чонгук замер, дыхание сбилось. Пальцы Тэхёна сжали его запястье крепче, но в этом не было ни угрозы, ни боли — только спокойная, неотвратимая сила. — Отпусти, — хрипло сказал он, но голос больше походил на просьбу, чем на приказ. Тэхён чуть наклонился ближе. Его дыхание коснулось щеки Чонгука, горячее, чем ночной воздух. Янтарные глаза смотрели прямо в него — не мигая, не отворачиваясь, будто видели насквозь. — Зачем ты бежишь, если сам слышишь то же, что и я? — тихо спросил он. Слова больно кольнули. Чонгук хотел вырваться, но тело будто не слушалось. Его сердце билось так сильно, что он был уверен — Тэхён тоже его слышит. — Я… не хочу, — сорвалось с губ, но звучало так, словно он пытался убедить сам себя. Уголки губ Тэхёна дрогнули. Он шагнул ближе, сокращая и без того крошечное расстояние. Теперь их разделяло лишь дыхание. — Лжёшь, терновничек, — прозвучало шёпотом. Альфа обрушил его на землю так, что из груди выбило воздух. Тэхен рывком сорвал ворот рубашки, ткань треснула по шву до плеча. Без промедления его зубы вонзились в основание шеи, прокалывая кожу. Чонгук взвыл истерично — крик больше от ужаса, чем от боли, — и обеими руками ухватился за волосы, в панике пытаясь оторвать его от себя. Он дёргался и бился, будто на кону стояла его жизнь. Но уже было поздно. Сердце в груди забилось с бешеной силой. Острая боль стремительно сменилась тупой, разливающейся гулом по телу. Слёзы хлынули сами, но времени даже осознать их не было — всё происходило слишком стремительно, слишком неотвратимо. Тэхен его пометил. Омега получил свой укус, лёжа на влажной земле, среди корней и опавшей листвы. Вокруг тянулись чёрные стволы, облепленные мхом, а вместо крыши над головой — тяжёлая тьма, прорезанная холодным лунным светом. Ветки дрожали от ветра, и казалось, что сам лес задержал дыхание. Чонгук вцепился в плечи альфы, отчаянно пытаясь оторвать его от шеи. Но всего через несколько мгновений восприятие стало расплываться. Руки бессильно соскользнули вниз, повиснув на плечах, а тело обмякло и растеклось по полу, словно лишённое сил. Сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм, и когда чужие зубы наконец разжались, из груди омеги вырвался непроизвольный полувздох , полу стон. Тэхён поднял голову и на миг замер, тяжело дыша. В глазах мелькнула тень вины. — Прости… — выдохнул он хрипло, почти неуверенно. — Я… слишком резко. Он провёл ладонью по щеке Чонгука, убирая прилипшие пряди волос, и осторожно коснулся губами следа у основания шеи. Движение получилось осторожным, как будто он хотел загладить оставленную боль. Чонгук вздрогнул, но не оттолкнул. Их дыхания смешались, и следующий поцелуй оказался уже не извинением, а чем-то большим — мягким, тянущимся, как новое обещание. Мысли ворвались внезапно, сбивая дыхание сильнее, чем всё произошедшее. Чонгук вспомнил обрывки чужих слов — о том, что суженые после метки чувствуют иначе. Что связь становится глубже, чем простое притяжение. Он никогда не верил этим разговорам, считал пустыми сказками. Но сейчас, лежа с горячим следом на коже и губами Тэхёна так близко, впервые задумался: а если всё правда? Тэхен, не стесняясь, убрал рубашку Чонгука и снял с него штаны обхватил кольцом его возбуждённый, выделяющий смазку член. Тут уж омега не выдержал и шумно выходнул, закусывая нижнюю губу. — Ох, малыш , ты уже так потёк. Внутри тебя должно быть очень приятно, — сообщил альфа. Его лицо покраснело и буквально горело жаром, аж глаза немного прикрывались от помутнения. — Я повяжу тебя сегодня. И не раз. Ох, как же ты будешь скулить на моем узле! Руки легко пробежались по рёбрам и опустились на талию, примериваясь и изучая новые для себя владения на этот вечер. Тэхен очертил языком линию от ключицы до груди и взял ноги омеги под коленями, рывком, притягивая его к себе. - Ох, - омега выгнулся от прикосновений. Должно быть течка подоспела к нужному моменту, и он не будет много думать. По крайней мере сейчас. Альфа закинул себе на плечи изящные ноги юноши, игриво лизнул небольшой член Гука, проходясь от самых поджавшихся яичек до розовой головки, и обхватил её губами. Из уст омеги вырвалось что-то среднее между выкриками и блаженным вздохом. Тэхен медленно, будто издеваясь, пропускал член то за щёку, то глубже в глотку, тыкаясь лбом в чужой живот. Гук каждый раз, порывался начать толкаться тазом вперёд, но ладонь альфы намертво прижимала его к земле . Вторая рука чертила по всему телу Чонгука неведомые узоры, то наминая его мягкую грудь, то приподнимая юношу за поясницу, пока омега утопал в концентрированном наслаждении.Он отстраняется на мгновение, чтобы посмотреть в глаза Чонгуку, не переставая ласкать его рукой. Тот задыхается, его щеки покрыты румянцем, а зрачки расширены от желания, пытается что-то сказать, но из горла вырываются лишь сдавленные звуки.      — Не люблю, когда мной командуют, — выдохнул Тэ, кусая внутреннюю сторону бедра омеги и оставляя на нём лиловый засос. Чонгук потянул волосы альфы назад, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. — Какая жалость, потому что я делаю это всегда. — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя острый язык? — Чаще, чем мне бы хотелось это слышать, — Чон облизнул пересохшие губы. — Хочу еще. - Не наглей, терновичек, - Тэхен, стянул с ног сапоги и ставшие ему узкими штаны. В отблесках луны возбуждённый Чонгук увидел обведённые лучами крепкие ягодицы и икры. На широкой спине бугрились мышцы и лишь немного проглядывались лопатки. Альфа сел рядом и, взяв руку омеги, заставил его коснуться и обхватить кольцом свой член. Две руки начали плавно двигаться вверх-вниз, возбуждал не столько самого Тэ, сколько Гука. Парень наклонился к уху омеги и горячо прошептал: —Большой, правда? А теперь представь, как он будет входить в твоё нутро, пока не заполнит его полностью. Альфа усмехнулся, возвращая омегу в горизонтальное положение и подминая его под себя. Смазка обильно стекала по бедрам юноши, уже не просто размазываясь, а пачкая все вокруг. Член в ладони омеги затвердел и нетерпеливо подрагивал. – Скажи мне, Чонгук, – голос Тэхёна звучит требовательно. – Чего ты хочешь?        Чон закусывает губу, не в состоянии ответить.        – Тебя… я хочу чувствовать тебя внутри, – наконец выдыхает он. Два пальца собрали смазку с бедра омеги и, надавив на анус, проникли внутрь Чонгука. Не теряя времени, Тэхен сразу начал двигаться, то выходя из Чонгука полностью, то погружаясь в него по самые костяшки. Юноша насторожился и начал морщиться, — Расслабься, будет больнее если не расслабишься. Тэхен вытер руку о рубашку, что лежала рядом и ладонями резко схватил омегу за мягкие упругие ягодицы, сжимая их до синих следов на коже. Тэ наклоняется и притягивает Чонгука за затылок, целуя в губы. Поцелуй глубокий, настойчивый, и ему отвечают на него с такой страстью, что Тэхён рискует воспламениться от желания. Он углубляет поцелуй, сжимая волосы на затылке и проглатывая сладкие стоны, а потом отрывается от губ Чонгука, чтобы встретиться с его взглядом.  – Я хочу забрать тебя себе без остатка.         Он ни разу не собственник, но сейчас слова вырываются сами собой. Уже наверняка знает, что одного раза с Чонгуком будет слишком мало. Тэхен приставляет головку ко входу, вначале водит вокруг, шлепает несколько раз стволом по расселине, а потом настойчиво толкается. Губы Чонгука округляются в сорвавшемся стоне; омежье тело реагирует на проникновение — напряженно замирает, сжимается, все внутренности скручиваются в тугой узел. Когда член альфы входит на половину, внутри все горит. - Ах, мне больно, - пощекам омеги потекли слезы. — Прости, надо было тебя ещё немного растянуть, - альфа гладит его по волосам. Свободной рукой находит член Чона и обводит большим пальцем уздечку. Постепенно омега привык к ощущениям и сквозь боль начинал получать первые искорки удовольствия через медленно-медленно двигающийся в нём член. Темп постепенно нарастает, а Чон почти скулит, срывая голос.  Внутри чонгука так узко и горячо.        – Тебе нравится, Чонгук-и? – Тэхён вбивается в него сильными размашистыми толчками.    – Д-да…         – Только посмотри на себя, – он останавливается, оценивая вид. – Такой покладистый и отзывчивый, так хорошо меня принимаешь. От наслаждения закинув голову назад, Чонгук начал стонать всё сильнее Тэхён мокро его целует, а потом проводит большим пальцем по губам, размазывая слюну. Чонгук сразу прихватывает палец ртом, начиная медленно посасывать его, словно леденец, глазами не отрываясь от своего прекрасного волка. Толчки из лёгких становились все более и более ощутимыми, пока наконец не превратились в ритм двух соединяющихся в одно целое тел. Тэхен не сжал за талию Гуки и вошёл в него до упора, вышибая из юноши долгий сладкий стон. Тело содрогалось, получая волны чистого кайфа с каждым новым укусом и поцелуем. Чонгук и сам не заметил как его накрыл первый в его жизни оргазм и он излился прямо себе на живот. Лёгкое обманчивое чувство облегчения вскоре сменилось новой порцией возбуждения. Член выскользнул из растраханного мокрого ануса. — Боги, как же ты пахнешь, это просто незаконно, - шептал альфа. переворачивая омегу спиной к себе, Тэхен поставил омегу на четвереньки. На заднице уже начинали проявляться следы пальцев, из ануса по ногам стекла густым прозрачными каплями ароматная смазка. Альфа завел руки омеги за спину, вынуждая того нагнуться и невольно оттопырить попку назад. Тэ держал его за запьястья пока сам вбивался внутрь податливого желанного тела. Влажные шлепки становились всё быстрее и громче, а в такт им раздавались стоны омеги. Тэхен опустил руку на член омеги, начиная паралельно двигать ею в такт своим толчкам. Двойная стимуляция казалась чем-то нереальным, неудивительно что довольно скоро Чонгук кончил. Сколько раз за ночь они меняли позы и вместе кончали? Сейчас не вспомнить. Однако в самом конце Чонгук был уже изнурён и бессилен. По его телу разливалась томительная нега и приятная ломота. Тэхен лежал на спине, пока на его члене легко восседая покачивался Чонгук. Ритмично двигаясь, чтобы достичь нового оргазма. В хаотичном порядке ставля засосы и даря друг другу поцелуи с лаской. Оба сорвались последними, полными искреннего наслаждения стонами и, обессилев, замерли. Чонгук тяжело опустился на грудь Тэхёна, уткнувшись носом в его ключицу, и жадно ловил воздух, словно боялся утонуть в этом новом ощущении. Тело омеги всё ещё дрожало в мягких волнах наслаждения, а альфа прижимал его к себе крепко, почти жадно, будто боялся, что тот исчезнет. Их сердца били в унисон, и каждый удар отзывался тёплой пульсацией в месте метки, соединяя их сильнее, чем любые слова. Чонгук чувствовал лишь одно — жар, который распирал его изнутри, и ровный, быстрый стук сердца Тэхёна, наполнявший грудь спокойной уверенностью. Тёплые ладони альфы медленно скользили по его спине, успокаивая, поглаживая, оставляя после себя дрожь и странное ощущение безопасности. Так они пролежали ещё некоторое время — тесно, неразделимо, будто сама ночь накрыла их своим покрывалом. И только когда дыхание омеги стало глубоким и ровным, Тэхён понял: Чонгук уснул прямо на нём, тихо посапывая и доверчиво прижимаясь всем телом. Альфа едва заметно улыбнулся, накрывая его плечи ладонью, и позволил себе расслабиться. Луна светила сквозь кроны, и казалось, что даже она хранит их покой. Где-то вдалеке ещё доносились отзвуки праздника, звон колокольчиков и песни, но здесь, среди деревьев и ночного ветра, был только их мир. Тепло чужого тела, ритм сердца, лёгкая тяжесть сна — всё это связывало крепче, чем любые клятвы. Тэхён склонил голову ниже, коснувшись губами макушки Чонгука, и шепнул едва слышно, словно обет: — Теперь я не отпущу. И ночь, казалось, ответила тишиной — спокойной, одобрительной, вечной. Это был конец обряда. Начало их судьбы. Конец... ( а может и нет ?) А чуть поодаль, у кромки леса, где ещё горели последние костры, Чимин и Намджун стояли бок о бок. Их дыхание всё ещё сбивалось от танцев и смеха, но взгляды цеплялись друг за друга, и момент тянул их ближе. Намджун осторожно коснулся его лица, провёл пальцами по щеке — и Чимин, не колеблясь, прижался к его губам. Поцелуй оказался горячим, долгим, будто в нём сливались все обещания этой ночи. Но Чимин, улыбаясь, всё же оторвался первым. Его глаза сияли, а голос звучал шепотом, чуть насмешливым: — Как думаешь… они друг друга там не поубивали? Уже так долго нет. Намджун фыркнул, наклонился ближе и обхватил его за талию, не давая отойти. Его голос был низким и уверенным: — Вообще-то сейчас ты должен думать только обо мне. Чимин рассмеялся тихо, спрятавшись носом у его ключицы. И мир вокруг будто снова замер — оставив только их двоих и новую связь, которую тоже подарила эта ночь. И пока деревня гудела о судьбах Чонгука и Тэхёна, про них двоих будто забыли. Но Луна ведь всегда знает — у каждой пары есть свой час.