Волчонок с шипами

После обряда всё изменилось. Спустя несколько дней Тэхён и Намджун забрали свои пары в северную стаю. Дорога была долгой и холодной, но самое трудное оказалось не это — прощание. У ворот деревни Чонгук крепко обнял своего папу. Сокджин всегда был рядом, всегда прикрывал, всегда защищал от лишних слов и взглядов. Омега-одиночка, которому пришлось выстоять одному — и который вложил в сына всю любовь, что имел. — Ты вырос, — тихо сказал Сокджин, ладонью разглаживая растрёпанные волосы сына, будто тот всё ещё был мальчишкой. — Для меня ты всегда будешь моим малышом, но теперь у тебя есть свой путь. Голос дрогнул, и Чонгук сильнее прижался к его плечу, стараясь запомнить тепло. — Я не хочу уходить, — признался он глухо. — Я… боюсь. Сокджин мягко улыбнулся сквозь слёзы. — Бояться — это нормально. Но Луна не ошибается, Чонгук. Она выбрала тебе не врага, а того, кто станет рядом. Ты просто пока этого не видишь. Слова резали сердце, но в них звучала уверенность, которой Чонгуку так не хватало. — Я буду скучать, — прошептал он. — И я, — Сокджин крепко прижал его к себе. — Но знай: куда бы ты ни пошёл, у тебя всегда будет дом. Всегда. Когда они отстранились, глаза обоих блестели от невысохших слёз. И только тогда Чонгук, сжав зубы, повернулся, чтобы шагнуть вслед за Тэхёном. Так они вернулись в северную стаю. Жизнь здесь оказалась совсем другой. Чонгук и Чимин будто попали в иной мир — холодный, суровый, но удивительно живой. Леса были гуще, снег падал чаще, а ночи казались бесконечными. Для южан всё это было непривычно: где раньше их будил крик петуха, здесь утро встречало завываниями ветра и скрипом льда на реке. Чонгук поначалу ворчал на каждый шаг. — Терновник, — хмыкнул Тэхён, когда тот в третий раз за день поскользнулся на обледеневшей тропе. — Терновничек, — поправил омега, задыхаясь от злости и смущения. — Если я ещё раз упаду, я прокляну весь ваш север. Тэхён засмеялся тихо, но не с издёвкой — скорее с тем странным теплом, от которого Чонгука всегда начинало злить ещё больше. — Проклянешь? — он склонил голову чуть набок и подставил плечо. — Попробуй сначала дойти до дома , терновничек. Чонгук хотел фыркнуть, но вместо этого всё-таки ухватился за протянутую руку, чувствуя, как пальцы альфы крепко и уверенно удержали его. — Вот именно, — пробурчал он, пряча взгляд. — Только и ждёшь, чтобы я падал, а потом дразнишь. — Конечно, — Тэхён усмехнулся. — Ты такой забавный, когда сердишься. Позади них Чимин тоже страдал — но уже от снега. Он остановился на тропе и громко чихнул, втянув нос в шарф. — Джун, я клянусь, этот снег меня убьёт, — простонал он, обхватывая себя руками. — Почему он такой… колючий? Он же должен быть мягким! Намджун, шедший рядом, только покачал головой и снял с себя меховую накидку, накинув её на плечи омеги. — Потому что это север, — спокойно ответил он. — Здесь снег — не для красоты, а для жизни. Придётся привыкнуть. Чимин закатил глаза, но, натянув на себя мех, моментально смягчился. — Ладно… может, север не так уж плох, — пробормотал он. Чонгук фыркнул, всё ещё цепляясь за Тэхёна. — Ты посмотри на него. Уже втянулся. А я вот нет. Тэхён усмехнулся и, наклонившись ближе, прошептал так, что Чонгук почувствовал его дыхание у уха: — Зато я вечера тебя вытянул у нас в бани. И ещё ты теперь от меня никуда не денешься, уж назад дороги нет. Щёки омеги предательски вспыхнули, и он поспешил отвернуться, делая вид, что смотрит на сугробы. А над тропой кружил снег — лёгкий, хрустящий, будто сам север решил испытать их на прочность. — Назад дороги нет, — передразнил Чонгук, но голос у него дрогнул. Он хотел, чтобы прозвучало колко, а вышло — почти тихо. Тэхён лишь хмыкнул, не отпуская его руку. — Ну вот и хорошо, — ответил он просто. — Значит, ты останешься. Дорога тянулась между хвойных стволов, воздух звенел от мороза, дыхание вырывалось облаками. Где-то впереди уже виднелись первые строения — длинные дома из тёмного дерева, дым из труб тянулся в серое небо. Северная стая встречала их тишиной и запахом хвои. Чонгук молча смотрел вперёд, пытаясь представить, что теперь это — его дом. Он не чувствовал в себе уверенности. Но, когда пальцы Тэхёна чуть крепче сжали его ладонь, стало почему-то теплее. Позади послышался голос Чимина: — Эй, подождите нас! Я не чувствую пальцев! — Он смешно подпрыгивал, стараясь не утонуть в сугробе, а Намджун, шагая позади, лишь сдержанно улыбался. — Вот что значит южане, — фыркнул кто-то из встречающих у ворот. — Сразу мёрзнут. Тэхён бросил короткий взгляд в их сторону, и омега, сказавший это, сразу замолк. Чонгук заметил это краем глаза и чуть нахмурился. — Не надо за меня заступаться, — буркнул он. — Я сам могу. — Знаю, — спокойно ответил Тэхён, не отводя взгляда. — Просто не люблю, когда трогают моё. Чонгук хотел возмутиться, но слова застряли в горле. «Моё» отозвалось где-то глубоко внутри, как удар. Он сжал губы и отвернулся, притворившись, что рассматривает деревню. Север был суров, но в нём чувствовалось что-то живое — сила, покой, дыхание природы. Вдалеке выл ветер, но этот вой уже не пугал, а будто звал. Когда они вошли в дом, где им отвели место, изнутри пахло древесиной и тёплым мехом. Чонгук сбросил плащ, и с плеч осыпались ледяные крошки. Он чувствовал усталость, но не только от дороги — от всего, что изменилось за последние дни. Тэхён стоял у очага, разжигая огонь. Пламя осветило его лицо, и в янтарных глазах мелькнул отблеск — не дикость, не власть, а что-то мягкое, почти домашнее. — Согрейся, — тихо сказал он. Чонгук подошёл ближе, протянул руки к пламени. Тепло разлилось по коже, снег на его волосах растаял, скатившись каплями по вискам. Тэхён стоял совсем рядом. Так близко, что Чонгук слышал его дыхание, чувствовал запах дыма и хвои. — Зря я боялся, — выдохнул омега, не глядя на него. — Север… не такой страшный. — Потому что ты не один, — ответил Тэхён. Они стояли молча, слушая, как трещат поленья. Снаружи мело, но внутри дома было спокойно — впервые за долгое время. За стеной слышался смех Чимина и низкий голос Намджуна, а над домом выла вьюга, не в силах пробиться внутрь. И, когда Чонгук поднял взгляд, Луна в узком проёме окна сияла особенно ярко — как будто снова благословляла их, теперь уже вместе.

🐺

Три года спустя…… Север стал их домом. Теперь Чонгук уже не спотыкался на обледеневших тропах, а уверенно ступал по ним, словно родился среди снега и хвои. Он привык к резкому воздуху, к долгим ночам и к тому, как свет луны ложится на горы серебряным покрывалом. Даже смех стаи — громкий, свободный, хрипловатый — стал для него чем-то тёплым, родным. Здесь, среди бескрайних снегов и сосновых лесов, жизнь текла в привычном ритме — тихо, размеренно, с хрустом под ногами и дыханием ветра в кронах. Чонгук больше не путался в меховых накидках и не жаловался на холод. Он научился растапливать очаг с одного движения, варить горький северный чай и даже смеяться над шутками охотников, которые раньше казались ему грубыми. Тэхён, как вожак, всё чаще уезжал — то на переговоры, то в соседние земли, укреплять союзы и следить за границами. На этот раз его не было уже неделю. И хотя Чонгук привык к временным разлукам, в доме без него стояла какая-то особенная тишина — не неприятная, но слишком глубокая. Он проснулся на рассвете, когда сквозь оконце пробивался тусклый зимний свет. Мир был окутан холодом, но под меховым покрывалом было тепло. Чонгук потянулся, собираясь встать, но тут же ощутил, как в животе неприятно заколыхалось. Он зажмурился, надеясь, что чувство пройдёт, но стало только хуже. Тошнота поднялась резко, будто волна. Он едва успел добежать до деревянного умывальника у стены. — Что за... — прошептал, вытирая губы. Сердце билось быстро. Это происходило уже третий день подряд. Он всё списывал на усталость, на смену ветра, на тяжёлую еду. Но сегодня стало ясно — что-то не так. Чонгук сел на край кровати, обхватив себя руками. Тело казалось чужим — то слабость, то тепло под кожей, то внезапная дрожь. В голове всплыли обрывки воспоминаний:папа рассказывала, что у омег такое случается не просто так. Он покачал головой, отгоняя мысль. — Нет… не может быть, — пробормотал он, глядя на пламя в очаге. — Это просто… север, да. Воздух тяжёлый. Но едва он вдохнул глубже, сердце вновь сбилось с ритма. В груди шевельнулась тревога — странная, тонкая, как нить, что связала его с Тэхёном три года назад. Он вдруг понял, что скучает. Скучает до боли — по его голосу, по теплу ладоней, по уверенности, с которой Тэхён всегда смотрел на него. — Ну где ты там, альфа… — прошептал Чонгук, опуская голову. Снаружи завывал ветер, но ему чудилось — где-то далеко, за горами, Тэхён, наверное, тоже поднимает голову к небу, чувствуя то же самое лёгкое беспокойство. Он провёл ладонью по животу — машинально, не задумываясь. Просто хотел согреться. Но под пальцами вдруг ощутил лёгкое, почти неуловимое покалывание, будто под кожей пробежала искра. Чонгук замер. Это ощущение было странным — не боль, не холод, а будто отклик. Тёплый, тихий, как дыхание под сердцем. Он выдохнул, отдёргивая руку. — Нет… нет, не может быть, — прошептал, поднимаясь на ноги и начиная мерить комнату шагами. — Рано. Мы ведь даже… — он осёкся, вспоминая последнюю ночь перед отъездом Тэхёна. Долгую, тёплую, почти ленивую. Ту, после которой альфа, уходя утром, поцеловал его в висок и сказал: «Береги себя, терновничек.» Ирония в том, что теперь беречь было кого-то ещё. Он опустился на лавку у окна, глядя, как снег медленно падает на подоконник. Каждый хлопья казался слишком белым, слишком спокойным — в отличие от него. В груди поднималась паника, переплетённая с чем-то новым, пугающе нежным. — Что ты наделал, Тэхён… — выдохнул он, но в голосе не было злости. Только растерянность. Дверь тихо скрипнула — в комнату заглянул Чимин, кутаясь в меховую накидку. — Опять не спишь? — зевнул он, потом прищурился. — Чонгук, ты какой-то… бледный. Всё хорошо? — Да. Просто… утро слишком холодное, — ответил тот, отводя взгляд. Но Чимин знал его слишком давно. Он подошёл ближе, присел рядом и нахмурился: — Тебя что, снова мутит? Чонгук хотел отмахнуться, но увидел, как друг смотрит на него — с тревогой, но и с какой-то мягкой улыбкой. — Может… ты не простыл, а, ну… — Чимин замялся, глаза лукаво блеснули. — У вас же с вожаком недавно была свадьба по северным обычаям. А потом ты стал чаще спать, есть и жаловаться на запах мяса. — Заткнись, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как уши вспыхнули. — Ха! — Чимин прыснул со смеху и легонько толкнул его плечом. — Ну всё, терновничек, поздравляю. Похоже, скоро у нас будет самый капризный маленький волчонок в стае. Чонгук хотел огрызнуться, но слова застряли. Потому что где-то в глубине души он уже знал — Чимин прав. И от этой мысли становилось одновременно страшно и… по-домашнему тепло. Чонгук вздохнул и опустил ладонь на живот, будто сам не веря в то, что там — действительно кто-то есть. Тёплый, крошечный, невидимый, но уже часть его. — Только попробуй потом сказать, что я не предупреждал, — усмехнулся Чимин, подмигнув. — Сначала — «ой, у меня кружится голова», потом — «ой, я хочу ягод прямо сейчас», потом — слёзы над кашей, потому что она «пахнет не так». — Очень смешно, — пробормотал Чонгук, закатывая глаза, но краска уже подступала к щекам. — Я не такой… — Ага, ага, — протянул Чимин с самым невинным видом. — Скажешь потом, когда Тэхён приедет и не успеет даже сапоги снять, как ты его нагрузишь заботами. — Чимин! — возмутился Чонгук, но уже с трудом сдерживал улыбку. Дом наполнился их смехом — лёгким, звенящим, таким, от которого казалось, что даже стены становятся теплее. За окнами завывал ветер, но внутри было по-другому: уютно, мирно, почти по-семейному. Когда Чимин ушёл помогать с вечерней готовкой, Чонгук остался один. Тишина легла мягко, и он снова коснулся живота, чувствуя под пальцами ровное, спокойное тепло. — Ну что, маленький, — прошептал он, глядя в огонь. — Похоже, ты выбрал самый неподходящий момент, да? Папа уехал, а ты решил заявить о себе. Пламя в очаге отразилось в его глазах, и вдруг где-то глубоко внутри кольнуло лёгкое, но отчётливое ощущение — будто кто-то издалека откликнулся. Тэхён. Связь дрогнула, почти невесомо, но достаточно, чтобы сердце Чонгука пропустило удар. Он тихо улыбнулся, прикрыл глаза и прошептал: — Чувствуешь, да малыш ?

***

Дни в северной стае шли неторопливо, но дел хватало с утра до ночи. После отъезда альф именно на Чонгука легла часть забот — Тэхён оставил ему право следить за порядком, принимать послов и решать мелкие вопросы. Сначала он ворчал: — Я не альфа, Чимин! Почему все бегут именно ко мне? — но всё равно принимал всех, кто приходил. Слушал, помогал, разбирался. Чимин, сидя рядом и лениво поигрывая прядью волос, лишь усмехался: — Потому что ты теперь не просто омега, терновничек. Ты — пара вожака. А это почти то же самое, что вожак. — Почти, — передразнил его Чонгук, перелистывая список охотничьих смен. — А если я ошибусь, ты скажешь, что виновата беременность, да? Чимин прыснул, едва не уронив кружку с горячим отваром: — Ну, я бы сказал, что это отличное оправдание. Чонгук закатил глаза, но губы дрогнули в улыбке. В последнее время он стал чаще улыбаться — хоть и не признавался в этом вслух. Пусть Тэхён был далеко, но в каждом дне находилось что-то, что заставляло сердце биться теплее: детвора, бегающая по двору; молодые волки, учившиеся следить за границами; снег, что падал густыми хлопьями, будто защищая их маленький северный мир. Иногда он ловил себя на том, что говорит сам с собой — или с тем, кто ещё только жил под его сердцем. — Ты ведь тоже чувствуешь, да? — шептал он тихо, укутываясь в меховое одеяло, когда ветер выл за окном. — Как здесь спокойно. Как пахнет Тэхёном. — Говоришь с животом? — с насмешкой спросил Чимин, заглянув однажды в дом. — Нет, с воздухом, — буркнул Чонгук, отворачиваясь, но щеки мгновенно вспыхнули. — Угу, конечно, — протянул Чимин, входя и ставя на стол поднос с горячим супом. — Воздух же как раз слушает лучше всех. Особенно если зовут его Тэхён. — Чимин! — возмутился Чонгук, но смех друга был слишком заразительным, и в итоге оба просто расхохотались. Чимин едва не опрокинул ложку от смеха, а Чонгук, сквозь красные от жара щёки, всё-таки не выдержал и рассмеялся тоже — тихо, с хрипотцой, как будто позволял себе выдохнуть всё напряжение последних дней. — Ну что ты за язва, — фыркнул он, отмахиваясь. — Вот когда твой Намджун приедет, посмотрим, как ты себя поведёшь. — Я? — Чимин театрально вскинул брови. — Я буду паинькой! Благовоспитанным омегой, опорой и вдохновением для мужа. — Конечно, — хмыкнул Чонгук, наливая себе суп. — Особенно когда ты опять прячешь от него сладости под подушкой. Чимин прыснул в кулак, не удержавшись: — А вот об этом ему необязательно знать. Они снова рассмеялись. Смех был лёгким, домашним, тёплым — тем самым, который звучит только среди своих. За окном снег валил густыми хлопьями, и в свете фонаря они напоминали звёзды, медленно опускающиеся на землю. Дом дышал уютом — потрескивание поленьев, аромат лаврового листа из кастрюли, мягкое урчание огня в очаге. Чонгук откинулся на спинку стула, глядя в окно. — Знаешь, — произнёс он вдруг, — мне всё-таки не хватает его. Тишина какая-то неправильная без этого... спокойствия. Чимин понимающе улыбнулся, опершись подбородком о ладонь: — Ну, значит, любит он тебя, раз ты даже без него воздух другой чувствуешь. Чонгук отвёл взгляд, скрывая улыбку. — Надеюсь, он скорее вернётся, — прошептал он. — У нас ведь теперь… не только я жду. Чимин замер, потом мягко положил ладонь на его руку: — Он почувствует. Такие вещи альфы всегда чувствуют. И где-то далеко, среди северных гор, действительно поднял голову Тэхён — словно отозвался на едва уловимый зов. Его сердце дрогнуло, будто под кожей откликнулась сама метка. На следующее утро дом встретил его привычной тишиной — только потрескивал огонь в очаге, да где-то за стеной скулили молодые волчата, перекликаясь. Чонгук едва поднялся с постели — снова тошнота, снова головокружение. Он раздражённо выдохнул, прикрывая глаза ладонью. Он думал, что Чимин опять подшучивает над ним, когда говорил о беременности, но теперь… теперь в теле происходило что-то другое, не похожее на простую усталость. Когда он спустился вниз, у двери уже стоял старик в меховой накидке, с белыми, как иней, волосами и тёплым, внимательным взглядом. — Доброе утро, Чонгук, — произнёс он негромко, чуть хрипловатым голосом. — Не ждал меня, а я всё равно пришёл. — Дедушка Кан? — удивился Чонгук. — Что вы здесь делаете? — Когда земля зовёт, старик слушает, — усмехнулся шаман и прошёл внутрь. — А сегодня земля зашептала громко. Особенно под этим домом. Он поставил посох у стены, подошёл ближе и, не говоря лишнего, положил ладонь Чонгуку на живот. Тепло от его руки было странным — будто не просто прикосновение, а мягкий поток силы. Несколько долгих секунд старик стоял молча, прислушиваясь. Потом его лицо озарилось лёгкой, почти детской улыбкой. — Вот они, — сказал он тихо. — Маленькие искорки жизни. И не одна. Чонгук моргнул, не сразу понимая. — Что… вы хотите сказать?.. — Хочу сказать, что у вас с вожаком будет двойня, — мягко произнёс Кан. — Два сердца, бьющихся вместе. Мир будто качнулся. Чонгук медленно опустился на скамью, глядя в пол, потом — на ладонь, всё ещё лежащую на животе. — Два… — прошептал он. — Два волчонка?.. — Да, — кивнул шаман. — Благословение стаи. И большая ответственность. Ты носишь детей вожака — детей, в жилах которых смешаны север и юг. Береги себя, сынок. Он поднялся, взял посох и, уходя, обернулся: — Когда Тэхён вернётся, не говори сразу. Пусть сам почувствует. Такие вещи альфы слышат сердцем, не ушами. Дверь за ним закрылась мягко. Чонгук остался один. Он провёл ладонью по животу и замер, чувствуя — там, внутри, действительно что-то живое, крошечное, пульсирующее. Два сердца. Два будущих волчонка. Он тихо рассмеялся, шепча в пустоту: — Вот ты удивишься, Тэхён… Он сидел так ещё долго — слушая, как за окном завывает северный ветер, как трещат дрова в очаге, как мерно, почти убаюкивающе, бьётся пламя. Дом казался особенно тихим без Тэхёна — слишком просторным, слишком пустым. Чонгук машинально гладил живот, будто надеясь почувствовать ответное движение, хотя знал, что ещё рано. Но где-то глубоко, под ладонью, отзывалось едва уловимое тепло — словно крошечная искра жизни шептала ему в ответ. — Значит, вас двое… — пробормотал он с улыбкой. — Ну и устроите вы нам с отцом жизнь, да? Он чуть покачнулся, прислушиваясь к себе. Вместо страха — только тихое, трепетное волнение. Всё, что было раньше — тревоги, сомнения, тени прошлого — будто отступило. Осталось только ожидание. Снаружи вновь завыл ветер, но теперь он казался не таким холодным. Где-то далеко, за перевалом, Тэхён наверняка чувствовал то же самое — смутное беспокойство, сладкое, тёплое, необъяснимое. — Вернись скорее, альфа, — шепнул Чонгук, глядя на языки пламени. — Мы тебя ждём. Он не заметил, как глаза начали закрываться. Заснул прямо у очага, с ладонью на животе, в лёгкой улыбке — такой спокойной, какой у него не было уже давно. А в ту ночь, когда луна поднялась над северными лесами, над домом вожака пронёсся волчий вой — сильный, уверенный, родной. И Чонгук, не просыпаясь, едва заметно шевельнул губами, словно отвечая: — Я тоже слышу тебя, Тэхён. Луна уже почти достигла зенита, когда Чонгук проснулся от какого-то подозрительного шороха за дверью. Сон сразу как рукой сняло — инстинкты взяли верх. Он прислушался: снова — тихое шевеление, будто кто-то возился в снегу. —Тэхен?.. — позвал он неуверенно, вставая с постели. Ответом стала лишь тишина и… еле слышное фырканье. Чонгук нахмурился, схватил ближайший плащ и, стараясь не шуметь, вышел во двор. Воздух был хрустящий, морозный, и луна заливала всё серебром. У ворот действительно что-то копошилось. Он сделал шаг ближе — и из сугроба выкатился маленький колючий комок, фыркнул и, видимо, не заметив омегу, побрёл к дровнику. — АААА! — вырвалось у Чонгука прежде, чем разум успел включиться. — Чёрт! Оно движется! И прежде чем ежик успел хоть как-то отреагировать, Чонгук, ведомый чистым инстинктом самосохранения, сорвался с места и юркнул к ближайшему дереву. А дерево, как назло, оказалось старой, высокой сосной. — Не подходи! — выкрикнул он, уже карабкаясь вверх, цепляясь за кору. — Я тебя предупреждаю! Ежик, кажется, тоже испугался и поспешно укатился обратно к лесу, оставив за собой крошечные следы на снегу. Через пару минут Чонгук понял, что опасности больше нет. Но был один нюанс — он залез высоко. Очень высоко. Он посмотрел вниз, и сердце тут же ушло в пятки. — Великолепно, — простонал он, обхватывая ствол и вжимаясь в него всем телом. — Просто чудесно. Вожак северной стаи уехал, а его пара застряла на сосне… из-за ёжика. Снег медленно падал ему на волосы, нос и плечи, а где-то внизу лениво тянулось эхо его собственного крика. — Если ты сейчас где-то слышишь это, Тэхён, — пробормотал он, зажмурив глаза, — просто знай… я ни о чём не жалею, но я ненавижу север. Он вздохнул, решив, что придётся сидеть до утра, когда кто-нибудь заметит его отсутствие. И, сидя там, на ветке, в свете луны, Чонгук тихо рассмеялся сам себе. — Два волчонка, — пробормотал он, гладя живот. — Ваш отец вернётся — пусть нас сам с дерева снимает. Два часа спустя весь север гудел. Полдеревни уже стояло под сосной, где на верхней ветке сидел крайне недовольный Чонгук, укутавшийся в шкуру, как в кокон. — Не смейтесь! — ворчал он сверху, глядя на смеющихся омег у костра. — Этот ёж был размером с волка! — Конечно, был, — поддакнул Чимин снизу, с трудом сдерживая смех. — А дерево, наверное, само подросло, да? В этот момент послышался громкий рык — низкий, узнаваемый. Толпа мгновенно расступилась, когда с тропы показались два всадника — Тэхён и Намджун, запорошенные снегом, но с тем самым выражением, когда даже волки понимают: лучше не попадаться под лапы. — Что, к Луне случилось? — нахмурился Тэхён, глядя на толпу, а потом вверх… И застыл. — Чонгук?.. Что ты там делаешь на высоте трёх человеческих ростов? — Любуюсь северным пейзажем! — огрызнулся тот с ветки, но покраснел до кончиков ушей. — И, между прочим, это всё из-за… ежа! Намджун прыснул, а Чимин не выдержал и всхлипнул от смеха: — Ну, знаешь, не каждый омега в твоём положении залез бы на сосну! — В каком ещё положении?! — нахмурился Тэхён, мгновенно вскинув голову. Чимин осёкся, прикусил губу, но уже было поздно — Чонгук уставился на него так, будто готов был сбросить вниз целую шишку. — Чимин! — прорычал он. — Ой, — пискнул тот, пятясь. — Я… эм… Я имел в виду… эмоциональном! Да, да, эмоциональном положении! Но Намджун уже держался за живот от смеха, а Тэхён, наоборот, побледнел. Он сделал шаг вперёд, глядя на Чонгука так, будто впервые увидел. — Подожди… Чонгук, ты… Омега тихо застонал, прикрывая лицо руками. — Чимин, клянусь, я тебя придушу, как только слезу отсюда. — Э-э… — Чимин развёл руками. — Ну… хоть сюрприз не пришлось долго готовить? Тэхён, не раздумывая, подпрыгнул, схватился за нижнюю ветку и за считанные секунды оказался рядом. Он посмотрел на Чонгука — тот отвёл взгляд, всё ещё красный и сердитый. — Беременен, — тихо сказал Тэхён, и в его голосе не было ни злости, ни удивления — только мягкое, тёплое неверие. — Двойней, — буркнул Чонгук, не поднимая глаз. — И если ты сейчас начнёшь смеяться, я… Но Тэхён не дал договорить. Просто притянул его ближе и крепко обнял. — Терновничек… — выдохнул он, зарываясь носом в его волосы. — Я и представить не мог, что вернусь — и сразу получу лучший подарок. Снизу раздалось одобрительное «ууу!» и смех Чимина: — Вот теперь я точно спокоен — деревья у нас крепкие! А Чонгук, задыхаясь от смущения и тепла, тихо пробормотал: — Ненавижу вас всех… но, кажется, тебя чуть меньше , чем других . И Тэхён только рассмеялся, не отпуская его, пока ветер уносил их смех высоко в северное небо.