the rabbit with the clock is close

      После этой ситуации я попросила ВасГена дать мне пару недель отдыха для восстановления своей учебы, ведь я совсем её запустила. Репетиции я пропускала, тренировки «Медведей» пропускала, но интереса никакого не было узнать как у них дела. Внешний вид мой, явно оставлял желать лучшего, но с учебой все налаживалось, по крайней мере после перевода на домашнее обучение стало легче все закрывать. Шла уже четвертая неделя как меня не видно и не слышно. Из дома я выходила лишь за едой, а так - сидела дома и всё зубрила. Но тут раздался звонок в дверь. Странно, ведь я никого не ждала. — Костров… Что тебе нужно? - парень стоял на пороге с потерянным видом. — Слушай, да просто у нас репетиции идут, а тебя все нет. Вот пришел посмотреть, жива ли ты вообще? - парень виновато улыбнулся. — Увидел? Жива. Что-то еще? — Нет, пока. Парень ушел, а ощущение будто и не приходил. Он переживал за меня или нет? С какой целью был этот визит? А может я себе много накручиваю? Жизнь меня научила что никому не нужно доверять, так что… Пришел и ушел - всё.

***

Город за окном жил своей жизнью, огромный и равнодушный. В его окнах зажигались и гасли огни, по его артериям-проспектам текли машины. Но все это было картинкой за стеклом, немым кино, к которому потеряли пульт. Она была внутри аквариума, а снаружи кипел океан, до которого невозможно дотронуться. И она поняла, что одиночество — это не отсутствие людей. Это когда твое существование перестает быть отраженным в другом человеке. Когда твоя улыбка не находит ответной, а боль не находит сочувствия. Ты говоришь, а тебя не слышат. Ты существуешь, но для мира ты — лишь тень на подоконнике, силуэт в окне многоэтажки, еще одна одинокая планета в холодной галактике большого города.

***

Спустя такое долгое время, я наконец решилась выйти из этого долгого застоя. Ноги уже будто забыли дорогу до Ледового. Но когда я зашла во Дворец, то запах быстро пробил нос, как будто я - дома… Младший Щукин слег с гриппом, а по старшему было видно, что ему явно плохо, а на лбу лишь капли пота. ВасГен быстро отправил его ко мне. Температура была 37,5, господи, она сама же противная. — Егорка, тебе нельзя на лед. - для парней - это как ударить по голове молотком. — Сонь… Ты сейчас серьезно? — Да, иди домой скорее и позвони как вернешься. - тот ушел домой.

***

Она проснулась от собственной тяжести. Тело было чужим — одеревеневшим, налитым свинцовой болью. Каждый мускул ныл, каждый сустав горел. Дыхание было коротким и хриплым, будто в легких оставалось место лишь для крошечных глотков раскаленного воздуха. Жар пылал внутри, волнами накатывая из глубин тела, выжигая мысли. Пот пропитал простыни, но внутри всё горело. Она пыталась приподняться, но тело не слушалось, пригвожденное к матрацу невидимыми гирями. Голова гудела, в висках стучало — монотонно, неумолимо. Мир сузился до четырёх стен и собственного тела, ставшего врагом. Она лежала, глядя в потолок, и просто дышала — коротко, прерывисто, с трудом. Каждый вдох давался усилием, каждый выдох обжигал. Время растянулось, стало густым и вязким, как этот раскалённый воздух, которым невозможно надышаться.

***

Моя рука еле дотянулась до телефона, было ощущение, что я сейчас либо умру, либо не знаю что со мной будет… Единственное что у меня получилось - это написать смс первому контакту, который был в телефоне. Тело не могло уже бороться, и я отключилась. Я только очнулась от запаха больницы и медикаментов. Во рту было всё сухо, а тело теперь было как холодильник. В глазах повиделся силуэт. — Сонечка, ты как? - голос явно был Костровский, а в дальнейшем в глазах становилось всё четче. — Как огурец. - парень лишь легонько посмеялся. — Врач сказал что у тебя пневмония, но надеемся что все будет хорошо. - сейчас я только поняла почему он здесь, вот мой первый номер из контактов. — Спасибо тебе, я бы не знаю что со мной было. — Воронцова, с первого класса понятно что тебе оставлять одну нельзя. Про рюкзак помнишь? - парень начал ностальгически улыбаться. Саша, как страж порядка семилетнего образца, уже собирался героически пройти мимо раздевалки, демонстративно не замечая визжащего хаоса, но его остановил тихий всхлип. У шкафчика №15 стояла Соня из его класса и смотрела на груду курток и сменки с видом археолога, откопавшего пустую гробницу. — Что случилось? - вздохнул Саша, ощущая, как на его плечи ложится груз ответственности. — Рюкзак пропал, - прошептала Соня, и глаза ее стали размером с блюдца. — С пеналами… И с Бусиком! Бусик, как выяснилось, был не хомяком, а плюшевым бобром, без которого учебный процесс терял всякий смысл. Операция «Бусик» началась мгновенно. Саша, приняв позу Шерлока Холмса (минутная версия в кроссовках), изрёк: — Он не испарился. Значит, его понесли. Мы оба посмеялись с этой ситуации, а я лежала и ела мандарины, которые чистил мне Костров. — А в какой моменты мы стали друг друга недолюбливать, скажи мне. - этот вопрос меня мучал с 8 класса, я не знала из-за чего. — Ну, слушай. Восьмой «А» замер в сладком предвкушении. Большая перемена, последние минуты. И тут Соня встала на стул у окна, держа в руке смятый листок в клеточку. — Внимание, народ! — провозгласила она, и в классе воцарилась тишина, какая не бывает даже на линейке. — Образец мужского литературного гения. Цитирую. Она кашлянула, приняв трагическую позу, и начала читать нараспев: «Соня, привет. Ты очень необыкновенная. Когда ты на контрольной по алгебре у соседа списываешь, у меня в груди как будто бабочки. Твои глаза как… ну… как две вишенки на торте. А смех напоминает мне звук дрели у соседей — такой же пронзительный и радостный». В классе взорвался хохотом. Соня, сияя, продолжила, уже с жестами: «Я хотел бы пройти с тобой по жизни. Ну, или хотя бы до буфета. Мы могли бы вместе есть сосиску в тесте и смотреть, как старшеклассники курят за гаражами. Ты согласна? Поставь галочку: ДА или НЕТ». Она закончила и с триумфом посмотрела на одноклассников, помахивая листком. — Так вот, Воронцова, это была моя записка. - шок накрыл меня, ведь я до сих пор ощущаю ощущаю стыд за то, что я сделала. Стыд обрушился на нее внезапно и физически — горячей, тошной волной, сжигающей изнутри. Щеки вспыхнули малиновым пятном, будто ее ударили. Ей казалось, что все вокруг — стены, парты, даже воздух — смотрят на нее с немым укором. Земля будто ушла из-под ног. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все остальные звуки. Руки сами собой сжали ту самую записку, превращая ее в комок, жгучую улику собственной жестокости. — Прости, Саш. - взгляд упал от стыда, а лицо будто горело. — Да все хорошо, не переживай. — То есть ты был в меня влюблен? - мой интерес всё рос. — А, да, был. - парень будто немного замешкался и не знал что говорить. Его мир был разделен надвое. С Яной — легко и в тоже время - непонятно, ведь он ощущал что ее тянет очень к Кисляку, как бы она это не отрицала. Их отношения были как уютный, хорошо обжитый дом: предсказуемые улыбки, теплые ладони, общие шутки. Он знал каждую ее реакцию, каждую интонацию. Это был покой, в котором тонула какая-то тоска. А потом была Соня. Рядом с ней воздух начинал вибрировать. Ее смех был электрическим разрядом, ее внезапные мысли — поворотом в незнакомый переулок, где пахло опасностью и манящей неизвестностью. Его тянуло к ней с силой гравитации, с непреложностью закона природы, заставляя искать ее взгляд в шумной толпе, ловить каждое слово. Он держал Яну за руку, а сам в это время искал в окне отражение Сони. Целовал Яну в щеку, чувствуя привычную мягкость ее кожи, а в голове проносилась одна-единственная, как удар током, мысль: «А что, если бы сейчас была Соня?» Наши ностальгические разговоры прервал телефон Кострова, где высветился контакт «Яна». Настроение вновь упало, ведь я только почувствовала какое-то тепло. — Ладно, Сонь, выздоравливай. - тот улыбнулся во все тридцать два зуба и исправился из палаты. Дверь закрылась за Сашей Костровым с тихим, но окончательным щелчком. И в палате воцарилась пустота. Она была не просто отсутствием звука. Она была живой, почти осязаемой. Воздух, только что колебавшийся от его шагов, застыл, стал густым и безжизненным. Соня медленно перевела взгляд на стул, стоявший у кровати. На нем больше никто не сидел, но вмятины на сиденьи и сдвинутая ножка еще хранили память о его присутствии. Казалось, вместе с ним из комнаты ушло все электричество. Свет от лампы стал плоским и тусклым, тени — неподвижными и безразличными. Даже шум больницы за стеной, обычно такой назойливый, отдалился и превратился в глухой гул, словно кто-то выключил звук. Она потянулась к стакану воды, который он поправлял, и отдернула руку — он был холодным и чужим. В горле встал комок, горячий и тугой. Это была не просто пустота. Это была тишина после того, как отзвучала самая важная в мире музыка. И дышать в этой тишине стало нечем.