the rabbit with the clock is close

      Спустя три недели. Я зашла во Дворец и было такое ощущение, что я нахожусь «дома». Запах, стены, охранники и так далее, все это было уже частью меня. А оказавшись у поляны изо льда, так меня сразу накрыло. Вновь эти хоккеисты, вновь этот тренер, вновь ВасГен и Романенко… Знаете, это по ощущениям очень нездоровый психологически человек, его постоянным взгляды на меня, которые очень пугают. — Как твое самочувствие, зайчонок? - дрожь пробила тело, ведь это был Назаров. С чего бы такое? Я совсем не ожидала такого. — Все хорошо, крольчонок. - тот улыбнулся и поехал. Ситуация довольно позитивная сама по себе. Я направилась к себе в кабинет, так как ВасГен уходил раньше, то я сидела за бумагами, ведь у него итак много работы с «астронавтами». Дверь тихо скрипнула. — Еще работаешь или уже свободна? - Назаров стеснительно улыбнулся и присел ко мне около стола, где мы спокойно разговаривали и смеялись, пока дверь в кабинет вновь не проскрипела. Там оказался Костров, а в его руках был шоколадный батончик. Он лишь молча положил его на стол и ушел, а вместе с батончиком лежала записка: «С выздоровлением!». На душе стало вновь тепло, а Вадим не понимал что происходит. — Пойдем в кино? - Вадим явно хотел привлечь мое внимание, а я была вовсе не против. — Пошли. Сегодня вечером. - мы оба разошлись по домам. Между Соней и Сашей Костровым висело нечто невысказанное — густое, как туман, и колючее, как стекловата. Они были одноклассниками, звеньями одной цепи школьной иерархии, но на их участке цепи постоянно происходило короткое замыкание. Одной переменой он мог подставить ей подножку с каменным лицом, а на следующей — молча сунуть в ранец пачку пластырей, когда она разбивала коленку. Его насмешки были отточены как бритва, и она отвечала ему ядовитым сарказмом, но в тишине пустого кабинета после уроков их взгляды иногда встречались — и в них не было ни злобы, ни смеха. Было лишь недоумение. Ее тянуло к нему с силой, противной логике. Он раздражал ее каждым движением, но когда его не было, она ловила себя на поиске его фигуры в школьной толпе. Они были как два магнита, которые то отталкивались с одинаковой силой, то притягивались, царапая друг друга неровными краями. Ни дружбы, ни вражды — лишь невыносимое, запутанное напряжение, в котором невозможно было разобраться. Во время похода в кино Вадим пытался шутить, да, иногда у него получалось, но все ровно было что-то не то, я не ощущала этого спокойствия, которого я хотела… Мальчик он хороший, но не было того, чего я хотела. Вернувшись домой я не получила никаких эмоций… Его смех над шутками в фильме звучал громко и неестественно. Он смотрел на нее, ожидая ответной улыбки, а она лишь напряженно поджимала губы, чувствуя себя актрисой в чужой пьесе. Его прикосновение к ее руке не вызвало ни трепета, ни тепла — лишь желание отодвинуться. Когда они вышли на улицу, и Вадим сказал: «Было здорово, правда?», Соня кивнула. И ей стало мучительно стыдно. Стыдно за этот фальшивый кивок, за потраченное им время, за свое собственное холодное, молчаливое сердце, которое не отозвалось ни на один правильный жест. Она получила идеальное свидание, как из кино, и единственной настоящей эмоцией за весь вечер оказался этот едкий, беспощадный стыд.

***

— Парни, вы представьте! Я с Воронцовой вчера в кино ходил, обалденная девчонка. - Саша Костров, зашнуровывая кроссовки у своего места, не поднял головы, но пальцы резко дёрнули шнурок, затянув его в тугой узел. Его тошнило от этих разговоров. Не злость, а именно тошнота — тягучее, противное чувство, будто он слушает, как аукционист торгует живыми душами. — И что классного? - Кострова злили эти разговоры о Соне, ведь теперь он к ней относился с уважением. — Костров, а ты чего пристал ко мне? Саша Костров шел по слякоти, и с каждым шагом его подошвы прилипало нечто большее, чем городская грязь. Это была ревность — едкая и тягучая, разъедающая изнутри. Он представлял что они делали в кино. И теперь эта картинка вставала перед глазами снова и снова, как заевшая пластинка. Он не злился. Нет. Он чувствовал себя глупо. Глупо и жалко, что его, обычно такого собранного, теперь колбасит из-за какой-то девчонки с колючим взглядом. Он пинал промерзлые комья снега, и ему казалось, что это осколки его собственного спокойствия. Он не знал, что скажет ей. Не знал, зачем вообще идет. Но ноги несли его сами, подчиняясь тупому, животному порыву — увидеть, убедиться, может быть врезать тому, другому. И от этого осознания собственной глупости становилось еще гаже на душе.

***

Звонок вновь прозвенел. Что-то ко мне зачастили гости. Странно, ведь на пороге вновь оказался Костров. Он зашел ко мне в квартиру, весь красный и запаханный, кинув сумку спортивную на пол. — Что ты делала в кино с Назаровым? - этот вопрос выбил меня из колеи. — А почему тебя это так интересует? - теперь застала его в расплох я. — Я.. Я не могу что ли поинтересоваться? — Ты ради этого бежал с тренировки? - на моем лице появилась довольная улыбка, которая его будто напрягала. — Что ты делала с ним там? - голос парня становился злее. Сначала онемели кончики пальцев, будто их окунули в ледяную воду. Потом ладони стали липкими от пота, и в них зародилась мелкая дрожь, быстро переросшая в напряжение. Пальцы стали сжиматься сами собой, плотно и медленно, пока ногти не впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Суставы побелели, а в груди закипела густая, беззвучная ярость. Каждый сжатый кулак был немым криком, сдавленным комом молчаливого гнева, готовым разжаться в резком движении. — Костров, а тебе то какое дело? - я подошла к нему неприлично близко, нам нельзя было находиться на таком расстоянии. — Да такое мне дело. А тебе сложно ответить? - он сделал маленький шаг ко мне, чтобы не нарушать итак уже короткое слишком между нами расстояние. Я ощущала его ревность и переживания, а он думает что выглядит спокойным в этот момент, глупенький. — Костров, а помнишь желание которое ты мне задолжал? Так вот, сейчас ответь на мой вопрос честно. - он стоял уже в недоумении, а я молча закрыла входную дверь на замок. — Я тебе слушаю, Воронцова. — Ты сейчас сюда пришел потому что ревнуешь? Потому что это очень похоже на ревность. - парень полностью нарушил пространство между нами, которое уже душило. — Может и ревную. Это был не просто поцелуй. Это было падение. Он прижал ее к стене в полумраке квартиры, и все невысказанное, все колючки и насмешки, все украдкой брошенные взгляды — взорвалось в одно мгновение. Их губы встретились не нежно, а жадно, почти яростно, словно пытались наверстать упущенное время. Саша впивался пальцами в ее плечи, а Соня отвечала ему с той же силой, вцепившись в его куртку, боясь, что он вот-только сейчас исчезнет. Дыхание спуталось, сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало: «Наконец-то. Наконец-то». Это был поцелуй-битва и поцелуй-признание одновременно. Соль на губах — то ли от ее слез, то ли от его пота. Они не целовались — они пили друг друга, задыхались, исчезали, и в этой жадной, долгожданной близости не осталось ни злости, ни обид — только оглушительная, всепоглощающая правота. Они не успели опомниться, как оказались в пустой комнате девушки. Дверь с тихим щелчком закрылась, и мир сузился до пыльного воздуха, пронизанного вечерним солнцем, и гула, что стоял в ушах. Этот поцелуй не заканчивался. Он только трансформировался. Сначала это были ладони. Его пальцы, грубые и неуверенные, скользнули под край ее блузки, коснулись кожи на талии. Она вздрогнула, не от страха, а от щемящей новизны. Ее собственные руки запутались в его волосах, затем скользнули под куртку, нащупывая лопатки, напряженные мышцы спины. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Он срывал с нее эту нелепую блузку, она расстегивала его рубашку, и ткань с шелестом падала на пол, смешиваясь — клетка и белый хлопок. Они изучали друг друга с благоговейным трепетом: он — хрупкость ее ключиц, она — шрам от старой ссадины на его ребре. Тяжелое, сбитое дыхание в тишине комнаты. Прерывистый шепот, больше похожий на стон: «Саша...» — ее собственный голос, который она не узнавала. Скрежет молнии на его джинсах, от которого по коже бежали мурашки. Глухой стук, когда он поднял ее и посадил на стол, смахнув на пол стопку тетрадей. Его губы сползли с ее губ на шею, оставляя влажные, горячие следы. Легкая боль от прикусывания заставила ее вскрикнуть, но это было желанно, это было доказательство реальности происходящего. Его пальцы дрожали, когда он возился с застежкой ее бюстгальтера. И когда он наконец прикоснулся к ее обнаженной груди, в его жесте была не только жадность, но и бесконечное, непонятное им обоим изумление. Она в ответ притянула его к себе, чувствуя каждым сантиметром своей кожи жар его тела. — Саш, нам нужно остановиться или нет? - девушка говорила это, стараясь отдышаться. — Я не могу остановиться и не хочу. Он вошел в нее аккуратно и неожиданно, вырвав у нее из груди сдавленный, хриплый звук. На секунду они замерли, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было все: и накопившаяся за месяцы злость, и недосказанность, и внезапно нахлынувшая, всепоглощающая нежность, от которой перехватывало дух. Боль смешалась с наслаждением, создавая новую, невыразимую чувственную гамму. Потом началось движение. Сначала неловкое, рваное, затем нашедшее свой общий, яростный ритм. Стол скрипел, отстукивая его в такт. Она впивалась пальцами в его плечи, он глухо стонал, уткнувшись лицом в ее шею. Мир перевернулся и сошел с оси. Не было больше комнаты, предрассудков, их сложного прошлого. Было только это тело, это единение, этот пот, смешавший их запахи в одно целое, и тихий, прерывистый шепот ее имени на его устах, словно мантра, словно молитва. Когда в полумраке комнаты их дыхание слилось в один прерывистый ритм, а тела нашли единство, она почувствовала не только волну нового, невероятного ощущения. Было что-то еще — легкое, жгучее растяжение, мгновенная вспышка, заставившая ее на секунду застыть и глубже вжать пальцы в его спину. Позже, когда они лежали, переплетенные в тишине, и первое дыхание возвращалось к ним, она заметила на простыне под ними небольшое, но яркое алое пятно. Оно было похоже на распустившийся мак — маленький, интенсивный по цвету, свидетельство хрупкости и перехода. В нем не было ничего пугающего или стыдного. Оно было просто частью момента, физической поэзией изменения, запечатленной на белом полотне. Он тоже увидел, и в его взгляде не было удивления или триумфа — лишь тихая, серьезная нежность. Он молча притянул ее ближе, и его поцелуй в волосы был красноречивее любых слов. Это пятно стало их общей тайной, немым свидетельством доверия и начала чего-то нового. — Мы точно сделали всё правильно?