the rabbit with the clock is close

      Наши тела лежали на кроватке, которая только что увидела, наверное, самая откровенная и недосказанная встреча. В ней высказалось всё, что нельзя было сказать словами. — Саш, а что будем делать? - я лишь тихо тешилась на руке у Кострова, который будто не знает что сказать. — Слушай, Сонь, я не знаю. Я пока в себе не разобрался в себе, прости. - парень встал и начал одеваться. Он сбегает? Держать я его не стала, а зачем? Он сделал свой выбор. — Только больше никогда в жизни ко мне не подходи. - с холодным выражением лица я закрыла за парнем дверь. Неужели мной воспользовались? Может я глупая что повелась на него, но он ведь мне нравится… Скорее всего нравится. Сначала просто закружилась голова. Так, едва заметно, будто мир чуть качнулся, как чаша весов, на которую положили невидимую пылинку. Потом эта пылинка стала тяжелеть, превращаясь в свинец, влитый в виски. Ключ в руке вдруг показался чужим, холодным и скользким. Соня сжала его так, что металл впился в ладонь, но это не помогло. Сердце — вот оно, главное. Оно не просто забилось чаще, оно сорвалось с цепи, затрепыхалось в груди перепуганной птицей, бьющейся о ребра. Каждый удар отдавался глухим стуком в ушах, в горле, в самых кончиках онемевших пальцев. Дыхание перехватило. Оно не просто остановилось — его украли. Легкие, пустые и безвоздушные, судорожно сжимались, пытаясь поймать хоть глоток, но воздух стал густым, как кисель, им невозможно было напитаться. Еще один вдох. Глубокий, с хрипом, но уже настоящий. Воздух, наконец, дошел до самых глубин, оттесняя свинцовую тяжесть. Сердце все еще колотилось, но уже не с безумной частотой сломанного механизма, а с тяжелыми, усталыми ударами, как молот о наковальню после пика ярости. Соня медленно, будто поднимая непосильную ношу, выпрямилась. Мир больше не качался маятником. Он просто стоял. Коридор был все тем же узким, знакомым пространством. Звон в ушах отступил, сменившись приглушенными, бытовыми звуками: за стеной кто-то спускал воду, с улицы доносился отдаленный гул трамвая. Эти звуки были якорем, они тянули ее обратно, к реальности.

***

Прошло 2 месяца, а на улице уже слышалось пение птиц, под ногами уже не хрустел снег, а они ступали по твердой поверхности, асфальту. Солнце слепило в глаза, заставляя их постоянно щуриться. После той ситуации я ушла из «Медведей», теперь я спокойно готовилась к экзаменам, жизнь текла своим темпом. Я перевелась в другую школу на домашнее обучение, ведь там находиться не могла. Когда наконец в мою жизнь перестанет приходить кролик с часами. Ведь не может быть так постоянно, а точнее - это постоянное невезение и напряжение. Вечерняя прогулка до дома оказалась в этот раз чем-то непонятным. Меня преследовало непонятное ощущение и тревога, будто вот-вот что-то случится. Около Ледового Дворца стоял Дима Щукин, которого несколько месяцев назад выгнали из команды. Что за Черт? Время было 8 часов вечера, а он с сумкой, клюшкой вратарской… Я пошла до СпортБара, чтобы перекусить, так как дома не было ни черта. Я не могла так сидеть там и побежала скорее во Дворец, ведь это ощущение было невыносимым. Но было уже поздно, я увидела Кострова на площадке, который корчился от боли. Сознание было в тумане, а ноги бежали сами на лёд, я аккуратно подняла его, а Кисляк и Пономарев помогали его довести до скамейки. Руки сами набирали номер скорой, а ВасГен уже начал ему всё морозить, чтобы снизить боль. Скорая мчалась в 3 больницу, а слезы текли сами. Тишина в палате была густой и зыбкой, как желе. Ее нарушал только прерывистый, тяжелый звук его дыхания — хриплый выдох, за которым следовала короткая задержка, будто Костров собирался с силами, чтобы вдохнуть снова. Он сидел, вцепившись пальцами в свое же плечо, словно пытаясь удержать на месте вывихнутую боль. Суставы его пальцев побелели, а мышцы предплечья напряглись в тугой, дрожащий канат. Соня сидела рядом, не двигаясь. Ее рука лежала поверх его руки — легкое, почти невесомое прикосновение. Она не сжимала его ладонь, не пыталась оторвать его пальцы от плеча. Ее рука была просто щитом, живым, теплым одеялом, наброшенным на место, где его боль сходилась в один раскаленный узел. Она чувствовала под ладонью судорожную пульсацию его мышц, каждый содрогающийся нерв. Казалось, все его существо, вся его воля сконцентрировались в этой точке — в пальцах, впившихся в ткань рубашки и в собственное тело. Он уходил в себя, в глубину, куда не было доступа, терпел, сквозь зубы, молча, лишь по сведенным челюстям и влажному блеску в глазах, уставившихся в одну точку на стене, можно было понять, какая буря бушевала внутри. А Соня была его молчаливым берегом. Ее присутствие было якорем, который не давал ему совсем уйти в это море боли. Через точку соприкосновения их рук текло безмолвное сообщение, простое и древнее, как сам мир: «Я здесь. Ты не один. Это пройдет». Она дышала медленно и глубоко, и, казалось, ее дыхание по незримому мосту перетекало к нему, выравнивая его собственный сбитый ритм. Она не говорила «держись» или «все будет хорошо». Это было бы кощунством. Вместо слов была лишь ее тихая, непоколебимая плоть, принимающая его боль, делящая ее тяжесть, не дающая ей разорвать его изнутри. Они замерли в этом хрупком равновесии — между агонией и утешением, между борьбой и покоем. — Прости меня. - Саша произнес это тихо и неожиданно. — Сашуль, тише. Тебе нужно отдыхать. - я аккуратно взяла его ладонь и прислонила к губам, а тот лишь ощущал как слезы девушки стекали по его ладони. Я провела всю ночь в больнице, а эта атмосфера лишь продолжала нагнетать. Сон потихоньку одолел меня, и я уснула рядом с Костровым. Спустя некоторое время мое тело начало ощущать толчки, а рядом оказалась Яна - непонятно, нынешняя или бывшая девушка Саши. — Я пойду. — Воронцова, верно думаешь. - девушка была явно не рада, что я сидела рядом с Сашей. Но я отправилась не домой, а до продуктового магазина. Выбор пал на мандарины, сок и кукурузные палочки. Вроде со школы помню, что он любит кукурузные палочки. Пыльный солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, падал прямо на него, и в этом золотистом свете он казался не мальчиком у доски, а маленьким жрецом, посвящающим класс в сокровенный ритуал. Не в правила грамматики или правописания, а в нечто неизмеримо более важное. Саша стоял, слегка раскачиваясь на носках, и читал своё сочинение. Голос его был тонким, чуть визгливым, но в нём не было ни капли смущения — лишь торжественная серьезность. «А я люблю кукурузные палочки, — объявил он миру, глядя в исписанную линованную бумагу. — Они такие… воздушные. И когда их делают, там такой большой-большой аппарат, и они летят, как снег, только желтый и теплый». Он сделал паузу, поднял глаза на одноклассников, словно проверяя, видят ли они эту же волшебную картину — метель из золотого, сладкого снега. В классе на секунду воцарилась тишина, не насмешливая, а завороженная. «А еще я люблю фрукты, — продолжил он, возвращаясь к тексту. — Особенно мандарины. Потому что они пахут Новым годом. И когда их чистишь, брызжет такое масло, и оно щиплется в носу». Он говорил не о вкусе, не о еде. Он говорил о магии. О машине, производящей снег, о цитрусовых, хранящих дух праздника. Его сочинение было картой сокровищ, составленной по законам детского восприятия, где ценность измерялась не калориями, а ощущениями и чудесами. Учительница улыбалась, поджав губы, но в уголках ее глаз светилось умиление. А он, дочитав, опустил листок и посмотрел на всех широко открытыми, ясными глазами, в которых читалось простое ожидание: «Вы тоже так видите? Правда же, это здорово?» В этом воспоминании не было ни одной пятерки или замечания. Было лишь чистое, незамутненное знание, подаренное на минуту всем присутствовавшим: мир полон чудес, и они прячутся в кукурузных палочках и в брызгах мандаринового масла. Улыбка сама растянулась на лице. Идти я туда не решилась, а в пакет положила лишь записку: «Ты же любишь, помню! 4А класс». Аккуратно передав пакет врачу, я отправилась домой. А на телефон пришла смс: «Спасибо, Сонечка». Вновь эти бумаги. Вновь биологические задачи. Вновь уравнения по химии. Все это давило. Да и сейчас эти переживания по поводу Саши. Конечно, я очень переживала, а та ситуация ушла на задний план после того, как я увидела этого замученного парня на больничной койке. Что же будет теперь?