the rabbit with the clock is close

      

***

      Все собирали деньги на операцию Саше, но я не хотела оставаться в стороне и взяла все свои сбережения, там было примерно 70 тысяч… Конверт я передала Андрею Кисляку. Он будто повзрослел и возмужал душевно. Это не тот Андрей с которым я в прошлом находилась в отношениях. Явно что-то поменялось в нем.

***

      Прошло 3 дня, как Саша уехал на операцию. Должны были уже Кострова порезать, я была как на иголках и рука потянулась к телефону. Гудки. Один, второй - никто не берет, но позже я слышу знакомый мне голос. Трубку сняли на втором гудке. — Алло? — его голос был низким, приглушенным, будто доносящимся из-под толщи воды. — Саш... Это я, — тихо сказала Соня, прижимая телефон к уху так, будто это могло сократить расстояние между ними. Послышался короткий, немного хриплый выдох — попытка вздохнуть поглубже, не причиняя себе боли. — Сонь... — в его голосе проступило что-то теплое, усталое. — Привет. — Как ты? — выдохнула она, вцепившись в аппарат. — Как самочувствие? — Да ничего... — он замолчал, и в паузе слышалось, как он переводит дух, собираясь с силами. — Держусь. Уже не так... не так адски, как вчера. Обезболивающее колят. Она закрыла глаза, представляя его — бледного, на белой больничной подушке, с запахом лекарств и стерильности. — А шов? Не беспокоит? — Ноет, — просто и честно признался он. — Как будто горячий гвоздь в бок вбили. Но терпимо. Уже терпимо. Она слышала в его голосе не только боль. Слышала усталость, доходящую до изнеможения, и то самое, знакомое ей упрямство — отказ сдаваться. — Спишь хоть немного? — Урывками. — Он снова сделал паузу, и ей почудился тихий стон. — Сестра ночью заходила, укол делала. Тогда поспал часа три. А так... вроде и хочешь, а тело не отпускает. — Тебе бы... тебе бы отвлечься как-то, — с надеждой сказала она, сама не веря в эффективность своих слов. Он тихо хмыкнул. — От этого не отвлечешься. Оно... живое, это ощущение. Постоянно напоминает о себе. В трубке воцарилось молчание, но оно не было пустым. Оно было наполнено его тяжелым дыханием и ее безмолвным участием. — Знаешь, о чем думаю? — его голос внезапно стал чуть ближе, яснее. — О том дне в школе, когда мы сидели на подоконнике на третьем этаже. И ты меня дразнила, что я похож на аиста с длинными ногами. У Сони дрогнули губы в улыбке. — Помню. А ты в ответ сказал, что я болтаю как сорока. И мы чуть не подрались. — И в итоге словили замечание от МарьИванны, — он закончил, и в его голосе впервые за весь разговор пробилась живая нота. — А потом весь день ходили и дулись друг на друга. — Да, — прошептала она, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — А после уроков ты всё же купил мне ту шоколадку в столовой. — Потому что был не прав, — сказал он уже более твердо. — Ты болтала не как сорока. Ты болтала как... воробушек. Быстро-быстро. — Вот выздоровеешь, — выдохнула она, — и мы обязательно снова посидим где-нибудь. Только чтоб без замечаний в дневнике. — Обязательно, — он тихо засмеялся, и этот смех был лучшим из лекарств. — Может, даже на том же подоконнике. — Ладно. Не болтай долго. Тебе отдыхать надо. — Побудь... — неожиданно попросил он. — Не вешай трубку. Просто побудь со мной. Молча. — Хорошо, — Соня прижалась щекой к прохладному экрану телефона. — Я здесь. И они молчали. Она слышала его дыхание — неровное, иногда сбивающееся от приступа боли, но живое. Очень живое. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы боль по ту сторону провода стала чуть менее одинокой. Темнота в комнате Сони была живой и дышащей. Она лежала, прижав телефон к уху, и слушала его тихое, ровное дыхание на другом конце провода. Казалось, между ними протянулась невидимая нить, натянутая до предела. — Саш... Ты все еще там? - девушка решилась на скорее этот сложный разговор. — Да. Я здесь. Она слышала, как он переводит дух, чувствовала его нерешительность. — Мне нужно понять. Что сейчас между нами? После... после того всего. - было слышно, как он тяжело вздохнул. — Соня, у меня сейчас... Яна. — Я знаю. И я не пытаюсь ничего разрушить. Я просто... не могу дышать. Мы стали чужими. А ведь тогда... тогда все было иначе. - И воспоминание нахлынуло, теплое и острое, как лезвие. ...Был поздний вечер. Когда Саша прибежал ко Соне в квартиру, когда он шептал мое имя мне на ухо, когда он неловко старался быстрее снять блузку с меня, но действия были немного нелепые… — Я помню. - было понятно что Сашу накрыли эти воспоминания, и у него немного сдавился голос. — Что это было, Саша? Что это значит? - голос начал помаленьку сдавать девушка, а глаза наполнялись слезами. — Это значит... что я жив. Что я могу чувствовать что-то настоящее. А не эту... ровную, удобную пустоту. — Но ты выбрал пустоту. - у девушки появилась небольшая ухмылка на лице. — Я выбрал то, что проще. С Яной все просто. Предсказуемо. Как по расписанию. А с тобой... С тобой я не знаю, что будет завтра. Это страшно. — А разве жизнь — это про то, чтобы не было страшно? Разве она не про то, чтобы чувствовать? — Я разучился. Или не научился. Та ночь... она была как вспышка. Она ослепила меня. А когда зрение вернулось... я испугался. Испугался, что больше никогда не увижу ничего подобного. Она закрыла глаза. Слезы текли по вискам и капали на подушку. — А я не боюсь. Я готова к этому свету. Даже если он будет слепить. Жить в темноте... это хуже. - девушка старалась как можно сильнее показать ему то, что она готова ко всему, лишь бы быть с ним. — Я не знаю, как это сделать. Как все разрушить и начать заново. Она ведь моя первая девушка. — Я не прошу тебя разрушать. Я прошу тебя... выбрать. Выбрать себя. Выбрать нас. Выбрать эту "вспышку". Потому что я верю... я знаю, что она может гореть вечно. - он молчал. Так долго, что она уже подумала, не положил ли он трубку. — Дай мне время. — Хорошо. Время у тебя есть. Но знай... Я здесь. Я жду. Не потому что мне некуда идти. А потому что я нашла то, что искала. И я не хочу это терять. - он не ответил. Просто тихо положил трубку. Соня лежала и смотрела в потолок. На душе было и больно, и светло. Они сказали друг другу правду. А правда, даже самая горькая, всегда пахнет надеждой. И ночью, в тишине, эта надежда светилась тихим, но упрямым огоньком.

***

Так мы с Сашей созванивались каждый день, пока он не отправился обратно в сторону дома. Конечно, я соскучилась и хотела его увидеть. Поэтому мигом нужно было ехать на вокзал. Руки немного дрожали от нынешней встречи. Поезд уже дал гудок, выдохнув клубы белого пара, но они все еще стояли, притянутые друг к другу, как два противоположных заряда. Саша только что сошел с вагона, его лицо было бледным от усталости, но глаза горели. — Соня, — только и выдохнул он, роняя сумку на бетон. И она не выдержала. Все обещания быть сдержанной, все договоренности «давать время» рухнули в одно мгновение. Она шагнула вперед и бросилась ему в объятия, обвив руками его шею так крепко, будто хотела впитать его в себя, слиться в одно целое, чтобы больше никакие разлуки и сомнения не могли их разъединить. Он ответил ей тем же, прижав ее к себе с такой силой, что у нее захватило дух. Его пальцы впились в ткань ее пальто, лицо уткнулось в ее волосы. — Я так скучал, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты не представляешь... Она ничего не ответила, просто зажмурилась, погружаясь в это ощущение — его запах, смешанный с дорожной пылью, тепло его тела, стук его сердца, который она чувствовала даже сквозь слои одежды. Вокзальный гам, свистки, голоса — все это растворилось, исчезло. Остались только они двое, застывшие в вечности этого объятия. И в этот самый миг, когда мир сузился до точки их соприкосновения, Соня над его плечом увидела ее. Яна. Она стояла в нескольких метрах, застывшая, с букетом цветов в руках. Лицо ее было маской изумления, боли и растущего ужаса. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к ним, к этим двум фигурам, слившимся воедино в слишком откровенном, слишком родном объятии. Ледяная волна прокатилась по Соне. Реальность налетела со всей своей безжалостной силой. Она резко, почти грубо, оттолкнула Сашу от себя. Он, не понимая, удивленно посмотрел на нее. — Что?.. — Прости, — выдохнула Соня, и ее голос звучал чужим и сдавленным. — Мне... мне пора. Она видела, как его взгляд пошел за ее взглядом, как он увидел Яну, как его лицо исказилось осознанием и паникой. Но она уже не могла этого видеть. Она развернулась и почти побежала, не глядя назад, расталкивая равнодушную толпу. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный грохот колес и свистки, которые теперь звучали как насмешка. Обжигающее тепло его объятий еще жило на ее коже, но внутри все уже замерзало, зная, что только что совершила непоправимое. Она не оборачивалась, боясь увидеть в его глазах не боль разлуки, а облегчение от того, что она ушла.