Сказка на заказ

      Снег ложился плотным покрывалом, хрустя под ногами. Узкая тропа, точнее, её подобие, вилась меж мрачных елей, их лапы сгибались под тяжестью снега, и казалось, что лес нависает над путниками, сжимая их в своих объятиях. Ветер пронизывал до костей, завывал так, будто сам горный массив предупреждал, чтобы они убирались. Но двое парней продолжали идти. Они уже знали дорогу — она стала знакомой после первого их похода к месту назначения.       На руках Хисоки покоился свёрток — девочка в тяжёлой шубке с массивным капюшоном. Белоснежный воротник прикрывал тонкую шею, меховые варежки закрывали крошечные ручки. Тёмно-вишнёвое платье-шубка пышного фасона с кружевными вставками и ленточками выглядело почти вызывающе посреди сурового северного пейзажа. Рыжие пряди рассы́пались по капюшону и плечу парня, что нёс её, мягкими локонами ложась на ткань его плаща.       Лина спала глубоко. Её дыхание было тёплым и спокойным, словно она даже во сне понимала, что рядом брат, значит, ничего не угрожает. Но отчасти это спокойствие обеспечил не только Хисока, но и Иллуми: перед дорогой он коротким уколом погрузил девочку в сон, избавив от предстоящей усталости, холода или, что ещё хуже, страха.       Хисока шёл легко, несмотря на ношу и вязкий снег. Его длинные ноги тонули в сугробах почти до колена, но он двигался с каким-то грациозным азартом. На лице играла его привычная улыбка, но сейчас в ней было меньше хищности, а больше довольного спокойствия. Хотя он не сомневался в мастерстве Иллуми, янтарные глаза время от времени скользили по лицу Лины, проверяя, не проснулась ли она, иногда он чуть прижимал её ближе, поправлял выбившуюся прядь, а если она тихонечко выдыхала или посапывала, расплывался в, для кого-то, возможно, жутковатой улыбке, словно любуясь каждой деталью, как коллекционер, несущий самое драгоценное сокровище.       — Ну как же ей идёт эта шубка, — пробормотал он себе под нос.       Иллуми шагал впереди. Его силуэт был тёмным пятном среди снега. На лице Золдика не отражалось ничего — ни усталости, ни раздражения, ни заботы. Только сосредоточенность.       Хищники, как и в прошлый раз не заставили себя ждать: из-под лап ели мелькнуло несколько тёмных силуэтов. Снова волки. На этот раз даже более свирепые. Глаза горели, а пасти испускали пар. Они ринулись ближе, так же как и их собратья, несколькими днями ранее, пытаясь взять в плотное кольцо, но встретились с тонкими иглами. Хисока чуть склонил голову, продолжая удерживать Лину на руках, и похлопал ладонью по своему рукаву, изображая глухие, почти неслышимые, аплодисменты.       — Ах, Илу-у… Из тебя бы вышел чудный телохранитель, — его голос прозвучал певуче, но негромко.       — Нам нельзя задерживаться, — ровно отозвался Иллуми не оборачиваясь.       Хисока поправил плотную шаль, в которую дополнительно была укутана девочка, чтобы та не сползла с нижней части её лица, и продолжил шагать.       Снег трещал, лес всё больше сжимался, а впереди их ждала та самая крошечная деревушка, уже подготовленная к приезду новой владелицы. Перед самой деревней лес начал редеть, но ощущение давления и тьмы не исчезло. Напротив, чем ближе они подходили к ограде, тем плотнее сгущался мрак, и фонарики, что висели на высоких шестах, были одинокими островками света. Эти фонари старые — с толстым стеклом, затянутым копотью, с железными крышками и петлями. Масляные лампы внутри горели неровным жёлтым пламенем, потрескивали, иногда чадили, и от этого вокруг стоял запах копоти, перебиваемый морозом и порывами ветра. Каждое утро и каждый вечер их зажигал фонарщик, обходя ближайший к деревне участок леса с длинной палкой, на конце которой висела металлическая чашка с тлеющими углями. Первый дозор встретил их ещё в лесу. Несколько крепких мужичков, закутанные в серые тулупы, стояли в тени деревьев. Они не задали ни одного вопроса, лишь на миг задержали взгляд на том, что Хисока нёс в руках, а после, синхронно, словно по отработанному жесту, шагнули в стороны, освобождая проход. Их лица были мёртво-спокойными, и даже дыхание, что, по-хорошему, должно было клубиться на морозе, выглядело неестественно ровным.       Впереди между стеной елей и частоколом, виднелись тяжёлые ворота. Сами створки были сложены из массивных брёвен, стянутых железными полосами и гвоздями. Такая конструкция могла выдержать и бурю, и натиск зверья. Снаружи они казались наглухо закрытыми, но стоило путникам приблизиться, как сверху загремели цепи, и створки начали разъезжаться. Двое сторожевых, такие же крупные и бесстрастные, как дозорные в лесу, тянули за балки, открывая вход.       За воротами открывалась совершенно другая картина: узкие тропинки петляли между домами, крыши которых были укрыты тяжёлым снегом, но из каждого окна лился свет, исходящий от ламп, каминов и печей. Он бросал на снег длинные тёплые отблески, и всё тут дышало жизнью и уютом. Между домами шли люди: кто-то нёс связку дров, кто-то закрывал ставни, кто-то неторопливо катил бочку. Но снег под их шагами скрипел одинаково — словно все шагали в такт, будто по одному и тому же ритму. Хисока прищурился, скользя взглядом по улочкам. На первый взгляд всё выглядело очаровательно — спокойная, забытая временем деревушка. Но стоило задержать взгляд чуть дольше — и проступала странная механичность. Слишком ровные движения, слишком выверенные паузы. Слишком одинаковые улыбки.       — М-м-м… уютненько, — почти мурлыкнул он, чуть сильнее прижимая спящую Лину к себе. Иллуми шёл чуть впереди, и его глаза холодно скользили по каждой детали — по фонарям, по дозорным у ворот, по шагам «жителей». Он словно проверял: всё ли работает так, как было задумано.       Ворота за их спинами глухо сомкнулись, и деревня будто полностью отделилась от остального мира. Хисока на секунду задержал взгляд на массивных створках, а затем кивнул Иллуми. Тот приблизился и склонился над Линой. Едва заметное движение пальцев — и тонкая игла коснулась кожи.       Лина чуть дёрнулась, будто бы быстрый разряд тока прошёл по её мышцам. Несколько секунд — и ресницы затрепетали. Сначала она зажмурилась ещё крепче, как, когда в комнате зажигается свет, хотя глаза привыкли к темноте. Потом она сладко зевнула. Тёплый пар от дыхания закрутился в замысловатую фигуру в холодном воздухе. Она моргнула несколько раз, глаза привыкали к свету фонарей, и первое, что они нашли — лицо брата.       Хисока смотрел на неё с таким довольством, словно ждал именно этого мгновения весь путь. Его улыбка была не насмешливой и не хищной — мягкой, редкой, недоступной для взоров других. Лина тут же широко улыбнулась в ответ, её глаза засверкали, и она, не думая, потянулась к нему, обняла за шею, прижимаясь всем телом, крепко, с той детской силой, что кажется безмерной.       — Братик! Доброе утро! — её голос прозвенел звонко и чисто, перерезая вечернюю тишину деревни. Она зажмурилась, ещё сильнее прижимаясь к нему, как будто бы боялась, что если отпустит, то он навсегда исчезнет.       Хисока тихо рассмеялся, поглаживая её по макушке.       — Доброе, доброе, принцесса.       Лина, наконец, открыла глаза шире и удивлённо замерла. Вокруг был снег — настоящий океан снега. Он сверкал в свете фонарей, ложился на крыши домиков, на высокий частокол. Белые сугробы поднимались по обе стороны узкой улицы, фонари горели золотыми пятнами, и тени «жителей» неторопливо скользили туда-сюда.       — Ого… — выдохнула девочка, восторг зазвенел в её голосе. — Я никогда не видела столько снега! Как удивительно!       Она закрутила головой, но почти сразу заметила и другое. Чуть в стороне стоял Иллуми. Его взгляд был таким же спокойным, как всегда, но для Лины он был знакомым, родным.       — Ой! Илу-нии, ты тоже тут! — радостно позвала она его, даже помахала рукавичкой.       — …Да, — коротко ответил тот.       Лина снова перевела взгляд на брата, глаза её светились, щёки были красными от холода.       — Это то место, о котором ты говорил, братик? — спросила она, чуть наклоняя голову. — Я буду жить здесь?       Она смотрела на него так доверчиво, радостно и живо, что резко контрастировало с искусственностью всего вокруг, но для Лины это не имело никакого значения. Это место выбрал для неё брат, а значит, оно самое лучшее!       Хисока, улыбаясь особо мягко, что означало положительный ответ на её вопрос, медленно опустил сестру на землю. Девочка легко устояла на ножках. Меховые сапожки утонули в белом покрывале почти по щиколотку. Она тут же отряхнула ручками юбку своего наряда и задорно посмотрела вверх.       — Ну что, лисёнок, как поспала? — с нарочито детской-заботливой интонацией спросил Хисока, нагибаясь к ней. — Не холодно? Как себя чувствуешь? — Хоть сама девочка этого и не замечала, но брат осматривал её на наличие каких-либо повреждений или чего-то ещё.       Лина звонко рассмеялась, тряхнув рыжими волосами, и ответила быстро, как будто давно ждала этих вопросов:       — Всё хорошо, братик! Совсем не холодно! Этот костюмчик такой тёплый… и очень милый! — она вытянула ручки в рукавичках в стороны и покружилась на месте, чтобы показать себя во всей красе.       Хисока засмеялся в ответ — тихо, довольным мурлыкающим смехом, и, взяв её ладошку, повёл вперёд по узкой тропинке, ведущей вглубь деревни. Как только они пересекли фасад одного из домиков, каждый человек, что находил в своём поле зрения девочку, — женщина с ведром, мужчина у ворот, двое с дровами, девушка за окном с какой-то миской, — по известному только им сигналу поворачивали головы в её сторону и следили за ней стеклянным взглядом. Они не останавливали действий: руки продолжали что-то мешать в корыте, диалог продолжался, но взгляды… Все взгляды были прикованы к маленькой фигурке. Глазные яблоки «людей» следили за ней, пока она не выходила за пределы поля зрения, и тогда, синхронно, переводили свой взор на прежние дела.       Для любого рационально мыслящего эта сцена выглядела бы пугающе. Живое таким не бывает. Но Лина смотрела на всё это с восторгом и детской наивностью.       — Ой, братик, гляди! Они смотрят на меня! — в её голосе звучала не тревога, а веселье. — Почему так?       Хисока даже не замедлил шаг. Его улыбка стала шире, и, не отводя взгляда от Лины, он мягко ответил:       — Ох, Линочка… ты ведь такая замечательная и милая. Как на тебя можно не смотреть?       Для Лины этого ответа было более чем достаточно. Если братик сказал так — значит, это правда. Его слова были для неё единственной истиной.       — Ох, вот как? Наверное, им тоже очень понравился мой наряд!       Она припрыгнула на месте, держа брата за руку, и снова повернулась, чтобы улыбнуться ближайшей «жительнице», которая стояла у калитки и будто застыла с коромыслом на плечах.       Для девочки всё было просто. Эта деревня уже казалась сказкой, полной света и людей, которые с восторгом на неё смотрят.       Иллуми, идущий позади, наблюдая за этой сценой с привычным безразличием.       Хисока повёл сестру чуть в сторону, туда, где среди однообразных домиков стояло здание, заметно отличавшееся от остальных. В деревне все дома были крепкими, но простыми — деревянные, с низкими крышами и узкими окнами, утопающие в снегу. Этот же возвышался над ними: двухэтажный, с высокой крышей и собственной маленькой оградой из тёмных, плотно сбитых, досок. Вход был оформлен крыльцом, к которому вели ступени, защищённые навесом, чтобы на них не ложился снег. Стены добротно проконопачены, брёвна уложены так ровно, что было видно — их тесали особо тщательно. Судя по всему, именно здесь раньше жил староста — дом выделялся и размерами, видом и ухоженностью.       — Ого, большой дом! — воскликнула Лина, чуть прижав ладошки в варежках к груди. Её глаза широко распахнулись, и в них отразился золотистый свет фонарей. — Братик, это моё?       Хисока склонился к ней, улыбка его растянулась мягко и почти торжественно.       — Конечно. Этот дом теперь твой.       Он открыл калитку и повёл девочку за собой внутрь двора. Снег здесь был утоптан. Видно, что жители уже подготовили место. Окна второго этажа светились, из трубы поднимался дым — всё указывало на то, что внутри тепло и уютно.       Иллуми остановился у калитки, скользя взглядом по ограде и крыше, по огням в окнах. Он ещё проверял, все ли команды выполнены, нет ли сбоев.

***

      Внутри дом полнился теплом. Воздух пропах свежим деревом и чем-то хлебным. Всё было так чисто и ухожено, будто здесь не просто жили, а ждали именно её. Полы выскоблены, окна протёрты, мебель аккуратно расставлена. В гостиной у камина стояли кресла и небольшой диванчик, накрытый мягким покрывалом. На кухне блестела медная утварь, в углу высилась печь с плитой, от которой шёл приятный жар. На первом этаже нашлась небольшая спальня, а наверху — несколько дополнительных комнат, просторных, с окнами, из которых виднелась вся деревня.       Хисока с довольной улыбкой показывал сестрёнке дом, указывая рукой то на лестницу, то на двери. Лина слушала его, держась за руку, не задавая никаких вопросов. Для любого ребёнка естественным было бы удивиться: «Разве это всё для меня одной?» Но для неё это было нормой. С самого детства брат приучил её к мысли, что она центр мира, и всё самое лучшее существует ради неё.       Иллуми несколько раз комментировал такой подход Хисоки как: «Излишнее баловство». Но Хисока на это никогда не реагировал. Когда они закончили обход, Мороу, опустившись на корточки, оказался почти на одном уровне с Линой. Его руки бережно держали её ладошки в варежках, он чуть покачивал их, словно играя, а взгляд был сосредоточен только на ней.       — Лисёнок… — начал он мягко, растягивая слова. — Здесь всё твоё, вся эта деревня. Но кое-что тебе нужно запомнить. Хорошо?       Лина серьёзно кивнула, её золотистые глаза смотрели в такие же глаза брата.       — Слушай внимательно. Если за окном сильный ветер, вьюга или снегопад, — он указал пальцем в сторону окна, за которым ревел ветер, — на улицу выходить нельзя. Даже если очень захочется. Поняла?       Она угукнула и послушно кивнула.       — И ещё. Когда жители скажут тебе надеть шубку потеплее или обмотать шарфик, ты должна слушаться. Они будут заботиться о тебе по моей просьбе.       Лина снова кивнула. Хисока чуть улыбнулся и коснулся её носика кончиком пальца.       — Ночью, — его голос стал чуть ниже, серьёзнее, — на улицу ни шагу. Никогда. Даже если покажется, что там красиво или интересно. Слышишь?       — Слышу, братик, — девочка кивнула и прижала варежки к груди, чтобы запомнить всё как следует.       — Умница, — Хисока погладил её по волосам, поправив выбившуюся прядку. — Всё, что тебе понадобится, можешь попросить у любого местного. Абсолютно у любого. Хочешь сладостей — принесут. Хочешь книжку или новую ленту для платья — дадут. Никто не откажет, потому что… — он наклонился чуть ближе, улыбка стала мягкой, почти заговорщицкой, — потому что ты здесь принцесса.       Лина засмеялась звонко и радостно.       — Принцесса!       — Конечно, — он чмокнул её в висок. — Но помни: они слушаются не тебя, а братика. И если они скажут «нельзя», значит, это моя просьба.       Девочка снова весело кивнула. Но вдруг задумалась.       — А… Как долго тебя не будет? Когда ты приедешь жить со мной?       Её глаза широко раскрылись, в них мелькнул недоумение. До сих пор она никогда не оставалась одна надолго: братик всегда был рядом. Иногда уходил на день-другой, но неизменно возвращался. А как теперь?       Хисока вздохнул, и на мгновение его улыбка поникла. Он погладил её по волосам, снова поправил непослушные волосы и заговорил очень спокойно, боясь сказать что-то не то и, напугать:       — Лина… теперь всё будет чуть иначе. Раньше я уходил ненадолго, а теперь мне придётся чаще путешествовать. Работы стало больше.       Лина нахмурилась, но не перебила.       — Я буду приезжать раз в месяц. Всего на два-три дня, — продолжил он. — Но это всё потому, что рядом со мной стало слишком опасно. Я не могу рисковать тобой.       Он улыбнулся чуть шире, будто подчёркивая: решение окончательное и правильное.       — А здесь ты в безопасности. Здесь у тебя дом, тепло, уют. И все будут заботиться о тебе, пока я не рядом.       Слова обрушились на неё тяжёлым грузом. Она выглядела растерянной, шокированной. Но Лина даже не подумала возразить. Это говорил её брат, а значит, так и надо. Она лишь кивнула — коротко, послушно. Так было всегда.       Хисока прижал её ближе, обнял и мягко произнёс:       — Ты же знаешь, я всегда вернусь. Всегда.       За его спиной Иллуми наблюдал молча. Ему было достаточно взгляда, чтобы понять: Лина действительно никогда не станет спорить с этим человеком. Полное послушание и безоговорочная вера…       «Жаль, что Киллуа не такой же», — проскользнула холодная мысль.