Сказка на заказ

Прошло четыре года с тех пор, как Лина поселилась в горах Падокии. Время текло спокойно, размеренно, словно сама природа здесь замирала в практически вечной зиме, конечно, летом снегопады были не так активны, чаще была ясная погода и иногда даже на пару дней мог подтаять снег и показать землю, но все же края были суровые. Дни сменяли друг друга без особых событий. Для девочки жизнь в деревне была хорошей — даже счастливой. Всё вокруг казалось правильным, естественным, простым. Она не замечала ничего странного. Совсем. Даже в те ночи, когда просыпалась среди тишины, и прямо за больши́м окном, расположенным у её кровати, видела чьи-то силуэты. Мужчины и женщины стояли неподвижно, держа в руках лампадки, пламя которых металось от порывов ветра и играло тенями на их лицах. Эти лица были пустыми, глаза — стеклянными. С обычного взгляда эта сцена могла бы стать олицетворением ужаса, кошмаром наяву. Но Лина, узнав их, лишь привставала с кровати и улыбалась. Она махала рукой и шептала: — Доброй ночи. Хисока ведь объяснил, что даже ночью за ней будут присматривать. И потому вместо страха Лина чувствовала странное тепло и уют. Если они стоят здесь — значит, братик об этом позаботился. Каждый месяц, ровно в срок, Хисока приезжал. Эти несколько дней были для Лины самыми любимыми и долгожданными. Она ждала брата с нетерпением, словно каждый раз впервые. Стоило услышать его шаги или увидеть в дверях высокий силуэт в ярком костюме, как её глаза загорались, а улыбка растягивалась так широко, что невозможно было спутать с чем-то другим. Хисока, когда был рядом, не отходил от неё ни на шаг. Он рассказывал истории из своих «приключений» — красочно, с выражением, словно пересказывал сказки. Он умело приукрашивал события, сглаживал жестокость, но даже в перевранном виде его истории звучали ярко, завораживающе. Лина слушала затаив дыхание, и верила каждому слову. Он даже сам готовил еду — с азартом, словно играя. Любил удивить её новым вкусом, красивой подачей. И всегда привозил подарки. Иногда это были крошечные заколки, украшенные драгоценными камнями, каждая стоила целое состояние. Иногда — вещи для дома: изящные зеркальца, вазы, фарфоровые статуэтки. Лина принимала их с восторгом, как маленькие сокровища, и бережно расставляла в своей комнате. Так, за четыре года дом девочки преобразился. Из простой избы он превратился в подобие кукольного домика. Мягкие покрывала, подушки самых разных форм, кресла, обитые тканью в нежных тонах. Игрушки, шкатулки, кружевные занавески, ленты и коврики. Всё выглядело так, словно комната ожила под руками мастера, создававшего «идеальный мир» для маленькой принцессы. Но Хисока не мог оставаться дольше, чем на три дня. Как бы он ни любил свою сестрёнку — порой слишком сильно, до одержимости, — его неутолимая жажда крови, боёв и испытаний себя брала своё. С каждым днём спокойной жизни внутри него нарастала тоска, зуд нетерпения. В эти минуты он чувствовал, как мир за пределами гор зовёт его снова. И всё же именно те редкие дни каждого месяца становились и для него по-настоящему особенными. Хисока словно менялся: улыбка становилась мягче, голос — теплее, движения — спокойнее. Он оставался рядом с Линой, слушал её звонкий смех, вглядывался в сияние её глаз — и именно это дарило ему ту редкую радость, что отличалась от привычного восторга, рождаемого битвами и схватками. Нет, нельзя было сказать, что рядом с сестрой он превращался в «нормального» человека: даже в минуты умиротворения он оставался самим собой, всё таким же опасным и непредсказуемым, только тише, только скрытнее. Его любовь и забота, какими бы искренними они ни были, всё равно несли на себе печать тяжести — они душили, захватывали, напоминали не нежность, а зависимость, сладостно-тягучую, без выхода. Но и Лину нельзя было назвать обычной. Её вера, её безусловная преданность и тот абсолют, которым она окружала брата, мало чем отличались от его собственной одержимости. Для неё он был центром всего, и потому в её взгляде не находилось ни страха, ни сомнений, ни попытки хоть чем-то воспротивиться. Их связь никогда не могла быть «нормальной» — слишком искривлённая, слишком одержимая. Но именно эта искажённая взаимность делала их близость цельной, незыблемой и, как ни парадоксально, естественной для обоих. Этим летом в горах Падокии стояла непривычная тишина. Месяц без снегопадов — редкость для этих мест. Сугробы осели, на склонах показалась жёсткая трава, местами земля темнела, будто осторожно напоминала о том, что под снегом скрыта жизнь. Воздух был сухим и тёплым, пах хвойной смолой и нагретыми камнями. Даже хищники казались вялыми, словно сама природа позволила всем немного перевести дух. Лина уже ждала его. Она всегда знала, в какой день брат появится у ворот. С утра практически не находила себе места, металась по дому, выглядывала в окно, то поправляла ленты в волосах, то проверяла платье. И вот — гулкий скрип створок, высокий силуэт. — Братик! — звонкий крик сорвался с её губ. Она слетела с крыльца почти бегом, снег брызнул из-под сапожек. В мгновение ока она уже оказалась в его руках. Хисока подхватил её, прижал к себе и тихо рассмеялся. В его улыбке не было ни капли привычной насмешки — только довольство и редкое умиротворение. — Ах, Линочка, ты как всегда…, — протянул он, коснувшись губами её макушки. Лина обвила руками его шею и зарылась лицом в плечо, всё так же не в силах сдержать радость. С каждым приездом это чувство в ней не ослабевало — напротив, становилось только сильнее. Они вошли в дом. Внутри было прохладно и чисто, всё оставалось на своих местах. Лина тараторила без умолку: рассказывала, как целую неделю солнце не пряталось за облаками, как проросла трава во дворе, как часовые рассказывали ей, что в пруду возле леса лёд начал трескаться. Она делилась каждой мелочью, будто боялась что-то забыть, пока он снова не уехал. Хисока слушал её с тем самым мягким вниманием, которое он позволял только ей одной. Иногда он вставлял короткие реплики, поглаживал её по голове, подталкивал: «А дальше?», и Лина снова принималась рассказывать, сияя от того, что он её слушает. Только ближе к вечеру, когда они вдвоём сидели за столом, а за окнами солнце уже пряталось за скалами, Хисока вдруг изменился. Его улыбка не исчезла, но стала спокойнее. Голос опустился ниже, мягче. Он подался вперёд, положил локоть на стол и, чуть склонив голову, произнёс: — Лина… есть кое-что, о чём я тебе раньше не рассказывал. Хисока на миг замолчал, словно подбирая слова. В глазах горел тот самый янтарный свет, что всегда появлялся, когда он решал открыть Лине что-то важное. — … в каждом человеке есть штучка, которая обычно скрыта от глаз, — начал он мягко, облокотившись на ладонь. — Нечто невидимое, что можно разбудить и сделать своей особенностью. Лина чуть подалась вперёд, глаза сияли ожиданием. Братик редко рассказывал что-то новое, что не касалось его путешествий. — Это называется Нэн, — пояснил он, проводя пальцами в воздухе, будто очерчивая невидимую дымку. — Его можно представить как дыхание, но не лёгких — а всего твоего тела. Оно окружает тебя всегда, даже когда ты этого не замечаешь. Он поднял ладонь, и Лина вдруг ощутила лёгкое давление, словно воздух вокруг дрогнул. Пламя свечи на столе качнулось в сторону. — Видишь? — Хисока улыбнулся чуть шире. — Я позволил своей ауре выйти наружу. Это и есть Нэн. Лина ахнула, прижимая ладошки к груди. — Но это более общее понятие, вообще существует множество техник, но вот 4 базовые Он загибал пальцы один за другим, будто перечисляя маленькие тайны: — Тэн — умение удерживать ауру вокруг тела. — Зэцу — умение её скрывать, становиться невидимой для тех, кто может видеть ауру. — Рэн — если грубо, высвобождение ауры, именно это я сделал минуту назал. — И, наконец, Хацу — твой собственный способ использовать Нэн. Опять же, грубо говоря, особая способность, она может быть какой угодно. Хисока на секунду замолчал, позволив словам повиснуть в воздухе, а затем тихо хмыкнул, поглядывая на сестрёнку с тем самым хитрым прищуром. — Большинство людей, милая, даже не догадываются об этом, — мягко произнёс он, барабаня пальцами по столу. — Они проживают жизнь, не прибегая к нэн. А если и знают — то редко кто обучается этому искусству. Он чуть подался вперёд, тон стал более серьёзным, но голос оставался спокойным, почти убаюкивающим. — В твоём возрасте этому обычно не учат. Слишком рано, слишком трудно. Дети не понимают, устают, ломаются. Хисока провёл пальцами по её щеке, улыбнувшись теплее. — Но ты не «обычный ребёнок». Ты — ведь моя сестрёнка. — Его глаза сузились, в янтаре мелькнуло довольное свечение. — А братик, как ты знаешь, талантлив во всем. Лина захихикала и закивала, будто Хисока сказал такую очевидную вещь, которую и проговаривать странно. — У тебя — мои гены. — Он произнёс это не без гордости, почти мурлыча. — И не могу не подметить они сыграли: потрясающая обучаемость и предрасположенность. Для тебя это будет так же легко, как и для меня. Хисока говорил это вовсе не из ослеплённого обожания. Как настоящий мастер Нэна он умел видеть потенциал в людях — тех самых «неогранённых алмазов», что будоражили его сильнее чего-либо. Всякий раз, сталкиваясь с подобным даром, он испытывал то особое волнение, когда предвкушаешь, во что может вырасти сила, если её направить правильно. В Лине этот потенциал был очевиден с самого начала, и неудивительно: его кровь, его гены не могли передать ей ничего иного. Но, замечая её одарённость, он всё же не спешил открывать сестре информацию. Обучить её значило пустить, хоть и одним глазком, в мир, где жил он сам — слишком жестокий, слишком непредсказуемый. Для Хисоки эти факторы обычно были наслаждением. Но не тогда, когда речь шла о Лине. Она должна была оставаться вдали от опасностей, в своём маленьком защищённом уголке. Но кто бы мог подумать, настаивал на этом Иллуми. Он не знал чего ожидать от Хисоки случись с Линой чего, и его холодная логика не знала жалости: хотя бы основам она обязана научиться. Марионетки могут дать сбой, случайность — произойти в любой момент, и даже в горах Падокии нельзя исключить риск. Минимальное владение Нэном с её потенциалом даст ей шанс защитить себя. Хисока сердцем хотел, чтобы Лина навсегда оставалась беззащитной принцессой, нуждавшейся в его защите целиком и полностью. Но разум подсказывал: Иллуми прав. И в этот раз он уступил. Хисока откинулся назад, давая сестре время осмыслить всё сказанное. Несколько секунд он молчал, словно намеренно создавал паузу, а затем снова заговорил — уже мягче: — Милая… я рассказываю это не просто так. — Он чуть склонил голову набок, его золотые глаза блеснули в полумраке. — Наверное, ты уже поняла. Я собираюсь тебя обучать. Эти слова прозвучали почти торжественно. На лице Хисоки постепенно исчезла тень серьёзности, уступив место широкой, довольной улыбке. Он вытянул руку, кончиком пальца слегка коснулся её носа, будто шутливо ставил метку: «ты избрана». — Я останусь здесь и не уеду, пока ты не освоишь основы, — продолжил он, и в голосе прорезался тот самый певучий тон, что всегда предшествовал его забавам. — Сюрприз! Лина аж подпрыгнула с места, так резко, что пышная юбка её наряда вспорхнула, будто крылья. Глаза засияли, щёки вспыхнули, и она, не в силах сдержаться, захлопала в ладоши. — Правда?!! — её голос прозвенел в комнате так звонко, что даже старые окна чуть задребезжали. — Ты останешься со мной? Надолго?! Все слова о каких-то там тайнах, о «Нэне» и прочем мгновенно растворились для неё в одно — он будет рядом. Никакие способности, никакая сила не могли сравниться с этим. Она бросилась к брату и обняла его за шею так крепко, что казалось, ещё чуть-чуть — и не отпустит никогда. — Это даже лучше дня рождения! — её смех был радостным, звонким, искренним. И действительно, ей было всё равно, чему именно он собрался её учить. В её голове звучало только: «братик назвал меня особенной… похожей на него… и останется со мной дольше». Этих слов было достаточно, чтобы её сердце переполнялось счастьем. Она прижалась щекой к его плечу, глаза зажмурились, улыбка не сходила с лица. Хисока засмеялся тихо и протяжно. Он легко подхватил Лину на руки, будто она ничего не весила, и, прижав к себе, сделал с ней несколько быстрых шагов кружась. Пышная юбка её платья взлетела, а сама Лина залилась смехом. — Ах, какая радость! — протянул он, прижимая её ближе. Янтарные глаза сияли азартом, но этот азарт был мягче, теплее, чем тот, что вспыхивал в сражениях. — Моя принцесса счастлива, значит, всё правильно. Он слегка замедлил шаги и поставил её обратно на пол, не отпуская сразу, ещё несколько секунд удерживая её за талию, словно хотел запомнить её смех и сияющий взгляд. — Ты ведь так часто просила оставаться подольше, — добавил он, чуть склонив голову набок и улыбнувшись, — а мне всегда доставляет удовольствие исполнять твои желания. Лина прижала ручки к щёчкам и довольно покачалась на месте. Он, чуть насладившись этим зрелищем, наклонился к ней, глядя прямо в глаза, и добавил уже совсем серьёзно: — Но запомни: Нэн — это не игрушка. Даже тебе придётся отнестись к этому по-настоящему серьёзно. И снова уголки его губ дрогнули, вытягиваясь в знакомую, чуть безумную улыбку. — Ах и всё же это будет интересно… Обучение заняло два месяца. Чуть дольше, чем у самого Хисоки: он освоил основы Нэн за одну неделю и уже тогда, пятнадцатилетним подростком, сумел создать собственное Хацу. Лина же была куда младше — всего восемь лет, и разница в возрасте оправдывала многое. Там, где иной взрослый ученик корпел бы годами, срывался, ломался под тяжестью непостижимого, она двигалась вперёд удивительно быстро, словно шагала по расчищенной дороге. Лина схватывала объяснения на лету, пропускала их через себя и уже через мгновение демонстрировала результат. Для Хисоки это не было чудом — лишь подтверждением того, что он и так знал. Она его сестра. А значит, её природа не могла быть обыденной. Её кровь, её гены не имели ничего общего с посредственностью, кишащей в этом мире. Скучные, безликие люди, которые тратили годы, чтобы открыть хоть толику силы, были для него мусором, недостойным внимания.