Сказка на заказ

Бар был практически пуст. Просторное помещение тянулось вглубь, но казалось тесным от густого полумрака. За длинной стойкой лениво скрипела тряпка о стекло — хозяин заведения, мужчина с усталым лицом, не спеша полировал бокалы. В остальном слышалось лишь глухое постукивание посуды да слабый скрип дерева, и каждый этот звук казался громче обычного. В воздухе витал терпкий запах древесного дыма — будто недавно затухший камин всё ещё держал своё тепло. Смешиваясь с ним, поднимался пьянящий аромат алкоголя: горьковатый, с тягучей сладостью, словно карамель, которую подержали на огне чуть дольше, чем нужно, и она начала отдавать лёгкой горечью. Этот запах лип к коже, оседал на одежде и словно укутывал посетителей в густое облако. Под потолком висели лампы с матовыми плафонами. Их свет был мягким и золотистым, как воск свечи, и он не разгонял тьму, а только рассекал её на островки тепла и тени. Эти тени растекались по стенам длинными пятнами, изгибались, цеплялись за балки и углы, словно сами искали, где бы спрятаться подальше от света. В дальнем углу, за одним из столиков, сидели двое. Там свет почти не доставал — лишь едва касался краёв, оставляя их фигуры в зыбком полумраке. Казалось, что сама обстановка подыгрывает их уединённой беседе. Хисока полулежал на стуле, вытянув длинные ноги и закинув одну на другую. Его яркий наряд в этот раз был более приглушённым: всё те же нелепо-эксцентричные штрихи, но не такие вызывающие, как обычно. Он играл пальцами с бокалом, наблюдая, как капли стекают по стеклу. Напротив — Иллуми. Он был одет непривычно просто: свободные тёмные штаны, лёгкая рубашка с коротким рукавом. Волосы он, как всегда, оставил распущенными, но они не выглядели идеально уложенными, несколько прядей падали на лицо. Он сидел не прямо как обычно, а слегка сгорбившись, подперев щёку ладонью. На столе перед ним стоял невысокий стакан с тёмно-коричневой жидкостью и тающим льдом. — Киллуа, — наконец произнёс он ровно. — Он… всё чаще выражает недовольство. Хисока улыбнулся, чуть склонив голову набок, как кошка, заметившая интересную игрушку. — О-о? Наш маленький наследник? — Недавно на задании, — начал он спокойно, — он увидел детей его возраста. Они смеялись, делились какой-то ерундой… и Киллуа заявил, что тоже хочет «друзей». — Иллуми сделал едва заметную паузу, будто оценивая само слово. — Этот абсурд показался ему важным. Хисока лениво повёл плечом, откинувшись на спинку стула. В глазах блеснул короткий интерес, но тут же погас, уступив место скучающей улыбке. — И? — протянул он, поигрывая пальцами с краем колоды карт, что лежала на столике. — Что же ты сделал, мм? Иллуми вернул взгляд к бокалу не мигая. Его пальцы легко скользнули по стеклу, прежде чем он поднёс его к губам. Глоток был долгим, размеренным. Только потом он продолжил — тем же ровным тоном, будто говорил не о живых людях, а о чём-то постороннем: — Я просто показал ему, что между ними — пропасть. Уничтожил их у него на глазах. — Он чуть склонил голову, волосы скользнули по плечу. — Чтобы Киллуа понял: он не принадлежит их миру. Эта фраза повисла в воздухе, будто гвоздь, вбитый в дерево. Хисока усмехнулся, прикрыл глаза, а затем разомкнул губы в широкой ухмылке: — Ах, Илу… всегда такой заботливый братик. — Он сказал это нарочито мягко, словно дразня, но в глазах сверкнул живой огонёк интереса Иллуми не сразу ответил, будто обдумывал слова, но когда заговорил — его голос оставался таким же ровным и сухим, без намёка на эмоцию: — Тебе проще, — произнёс он тихо, но отчётливо. — У тебя покорная сестра. Она принимает всё, что скажешь, без колебаний. Он перевёл взгляд прямо на Хисоку, глаза остались пустыми, но в них читалась холодная констатация факта, а не упрёк. — Было бы лучше, если бы Киллуа был таким же. — Лёгкая пауза, и он добавил, также сухо, почти буднично: — Вместо этого он проявляет слишком много лишних эмоций. Это мешает. Хисока хмыкнул и наклонился ближе, на губах — широкая, ленивая улыбка: — Ах, значит, завидуешь? Иллуми едва приподнял бровь и посмотрел на него так, будто тот произнёс явную глупость. Молчание повисло короткой, холодной паузой. Он не ответил. Хисока тихо рассмеялся, откинулся на спинку и покачал бокал так, что по стеклу потянулась тонкая, маслянистая дорожка. — Шучу-шучу, не хмурься. — Он сделал глоток и, не меняя мягкой интонации, обронил: — Если твоему Киллуа так нужны «друзья»… познакомь его с Линой. Почему бы и нет? Иллуми на мгновение замолчал. Он перевёл взгляд в сторону, медленно, как всегда, когда что-то взвешивал, затем вернул глаза на Хисоку. — Возможно, — произнёс он ровно. — Это было бы рационально. Его пальцы постучали один раз по стеклу, как точка в счёте. — Это закроет потребность в «друзьях», — слово он произнёс без всякого веса, как чужой термин. — И при этом не создаст рисков. Лина — полностью подконтрольна. Предсказуема. Она не станет плохим примером. В отличие от других детей. — Что же, организуй. Я не возражаю. При условии… — Хисока лениво повёл пальцем по краю бокала, — …что встречи будут на моих условиях. Иллуми кивнул. — С контролем окружения и графика. Короткие визиты. Наблюдение — обязательно. — М-м, как же иначе. — Хисока щёлкнул ногтем по стеклу, и звук сухо отозвался в полумраке. — Увидим, чему «дружба» научит твоего наследничка. Иллуми не отреагировал на последнюю насмешку. Он допил свой напиток, поставил стакан на стол и сказал всё тем же спокойным тоном, которым обычно завершал сделки: — Я свяжусь, когда буду готов привезти Киллуа. Хисока, не меняя улыбки, откинулся глубже, глядя куда-то мимо лампы, в золотистое пятно света. — Жду с нетерпением, — протянул он мягко. — Люблю хорошие эксперименты. За четыре года, что миновали с той ночи в баре, замысел Иллуми так и остался нереализованным. Ни одной встречи между Линой и Киллуа не произошло. Когда Иллуми озвучил брату, что нашёл ему «друга», Киллуа отреагировал резко и бескомпромиссно. Он не просто отказался — он наотрез отверг саму идею. И не потому, что не доверял словам брата. Скорее наоборот: Киллуа слишком хорошо понимал, что в его устах подобное предложение не могло появиться случайно. Это значило, что за ним скрывается что-то ещё. А значит, нужно было сопротивляться. Он не захотел даже взглянуть на девочку, о которой говорил Иллуми. Не захотел участвовать в том, что сам же определил как «чужое». Для Иллуми это стало новой трещиной — признаком, что младший брат отдаляется, проявляет волю, которой «не должно быть». Для Хисоки же всё это было забавным и даже интригующим. Он видел в упорстве Киллуа не проблему, а перспективу. Своего рода игру, чьи правила ещё предстоит понять. А Лине тем временем уже исполнилось 12 лет, прошло всего несколько дней после того, как Хисока уехал после очередного визита. Лина всё ещё жила воспоминаниями об этом — эти дни, как всегда, были для неё самыми яркими. Она снова и снова прокручивала в голове каждую минуту, каждый его взгляд, каждое слово. В этот приезд он был особенно разговорчивым. Рассказывал истории — захватывающие, полные красок. Лина слушала, раскрыв глаза и ловя каждое слово. На этот раз братик поведал ей о том, как получил лицензию профессионального Хантера. О том, что вместе с ним на испытаниях был и Иллуми. Для Лины это звучало как невероятное приключение: огромные коридоры, дикие леса, сильные противники, испытания, где нужно проявлять не только силу, но и ум. Конечно, он не рассказал всего. Те моменты, что были слишком жестокими, он легко «обошёл стороной», превратив их в красочные эпизоды, будто это всё — игра. Но и без крови, без тёмных деталей, истории звучали так живо, что Лина почти видела всё перед собой: и загадочные испытания, и холодные взгляды судей, и саму лицензию — предмет, который в её глазах стал очередным символом невероятной силы и исключительности брата. Она с восторгом повторяла вслух: — Мой братик теперь настоящий Хантер! И каждый раз он улыбался так, будто эти слова приносили ему удовольствие в высшей мере этого слова. Теперь, когда Хисока снова уехал, Лина сидела у окна, глядя на снежный пейзаж за деревней. Ветер гонял сухие снежинки по забору, фонари мерцали золотыми кругами. Девочка прижимала к себе мягкую игрушку, одну из тех, что подарил ей брат, и мысленно возвращалась в его рассказы, но ни разу даже и не подумала о том, чтобы увидеть всё это само́й. Мир за пределами деревни для неё был чем-то далёким, ненужным и даже немного лишним. Всё, что нужно, уже рядом. Всё, что важно — это братик, его внимание, его любовь. Новый день начинался для Лины привычно, так же как и сотни других до этого. Она открыла глаза и сразу уловила запах еды — тёплый, домашний, будто бы наполненный уютом. Жители деревни, как всегда, позаботились обо всём заранее: к тому моменту, когда Лина спускалась к столу, завтрак уже ждал её. После трапезы девочку бережно одели. На ней оказалось плотное платье с меховой оторочкой, аккуратно застёгнутое до горлышка, и тёплые сапожки. Варежки мягко обхватили ладошки. Всё это было сделано быстро и без лишних слов — словно тщательно отрепетированная сцена, которая никогда не сбивалась. Пока Лина готовилась к прогулке, те жители, что были приставлены к её дому, занимались уборкой в её комнате: меняли постель, раскладывали вещи по местам, вытирали пыль. Она вышла на улицу. Всё было так, как всегда: заснеженные тропинки, ровные следы фонарщиков, дымок из труб. Лина улыбалась и радостно махала рукой каждому, кого видела. И всё, без исключения, в ответ поднимали руки и улыбались в ответ, добавляя простые фразы по типу — «Как у вас дела?», «Всё ли у вас хорошо?». Немного поиграв со снегом — скатывая маленькие комочки и выставляя их в башенки, — она вдруг замерла. Сначала это был едва уловимый гул, где-то вдалеке. Но с каждой секундой звук усиливался, становился плотнее, объёмнее, будто сам воздух начинал дрожать. Это был не вой ветра и не треск деревьев — звук был чуждым, непривычным. Гул. Огромный, тяжёлый, низкий, он накатывал на деревню, и у Лины впервые за долгое время внутри что-то ёкнуло — странное чувство, похожее на волнение. Она подняла голову к небу и всмотрелась в тяжёлую пелену серых облаков. Где-то там, над ними, приближался источник звука. То был дирижабль. Не маленький, на котором прилетал братик, а огромный, грузовой, словно плавающая крепость. Его силуэт медленно проступал в просветах между облаками, нависая над деревней, и звук теперь уже бил в уши отчётливо, жутко и непривычно. Дирижабль вот-вот должен был пролететь мимо. И вот… когда он оказался совсем над деревней, полностью перекрывая хоть какое-то солнце, Лина заметила, что из дирижабля что-то сыпется… Кажется, это была бумага, какие-то листовки, словно странный снегопад. Бумажные квадраты сыпались с неба без остановки, закруженные ветром, цепляясь за ветви елей, ложась на снег, прилипая к шапкам и плечам жителей. Они шуршали, словно тысячи маленьких крыльев. Лина стояла посреди тропинки, задрав голову и зачарованно глядя на этот «бумажный град». Никогда раньше она не видела ничего подобного: с небес падали не снежинки, не капли, а слова и картинки и всё это на фоне огромного дирижабля, что был чуть ли не с размером деревни. Спустя несколько мгновений она присела, её кукольные сапожки утонули в снегу. Пальцы в варежках осторожно подняли один из листков. Бумага была тонкая, чуть влажная от снега, но на ней ясно виднелись печатные буквы и яркая картинка. Глаза девочки округлились, дыхание перехватило. То была афиша. Пестрящая именами, лозунгами, обещаниями. Но всё это стало лишь фоном для главного: огромная фотография на центральном месте. Рыжие волосы, улыбка — широкая, опасная, родная. Её братик. Лина замерла на секунду, а потом губы и у неё разъехались в широкой, искренней улыбке. Сердце заколотилось быстрее. — Братик! — выдохнула она восторженно, прижимая листок к груди, словно драгоценность. Хисока рассказывал ей истории о своих «приключениях». Но всегда так, будто это были сказки: чудеса, странные люди, далёкие страны. Никогда он не говорил ничего конкретного, никогда не открывал подробностей. И уж тем более Лина не знала, что её Хиса — не просто герой её мира, а звезда для других. А теперь это было перед её глазами: доказательство, что её братик — самый лучший, самый удивительный, самый замечательный. Настоящая знаменитость. Она смеялась от радости, кружась с афишей в руках, пока вокруг неё всё ещё падал бумажный снег. Казалось, весь мир в этот момент подтверждал то, во что она верила всегда: её братик особенный. И теперь об этом знали все. Лина вжалась пальчиками в шершавую бумагу и, прищурившись, стала читать строки, набранные крупным жирным шрифтом. «Не пропустите! Легендарное возвращение Хисоки Мороу на арену! Битва против Кастро — ожидаемый всеми реванш!» Слова сияли прямо перед глазами, будто оживали. Ей было непривычно видеть имя братика так открыто напечатанным — большими буквами, чтобы каждый мог прочитать. Под заголовком шёл текст помельче: хвалебные описания, обещания «зрелища, которое нельзя пропустить», упоминания прошлых боёв, восторженные эпитеты. Всё это мало что значило для Лины: она читала вслух, сбиваясь, но каждый раз, когда встречала имя «Хисока», её сердце делало радостный скачок. — «Легендарное возвращение...» — повторила она вслух и захихикала, пряча улыбку в ладошки. — Братик, значит, легенда! Она снова провела взглядом по строкам: «арена», «битва», «реванш»... Слова были новыми, необычными, но она ловила главное — её Хиса, её братик, был в центре всего. Фотография на афише казалась ещё больше и ярче. Он там был совсем не таким, каким она привыкла его видеть рядом: не только её нежный братик, а грозный, сильный, весь в своей невероятной ауре. Для неё это выглядело потрясающе, почти сказочно. Лина покружилась на месте, прижимая листовку к груди, и звонко рассмеялась: — У меня самый лучший братик на свете! Гул ещё долго тянулся над горами, будто эхо чужого мира. Рекламный дирижабль оказался над горами вовсе не случайно. В этот бой, громкий реванш между Хисокой и Кастро, были вложены огромные деньги. Один из богатейших спонсоров, привыкший мериться силой кошелька с конкурентами, задумал не просто рекламу — он решил устроить шоу, которое должно было прогреметь на весь материк. По его распоряжению сразу несколько дирижаблей поднялись в воздух. Огромные, грузовые, с натянутыми парусами и ревущими двигателями, они бороздили небо каждый над своей страной. Их задачей было одно — нести имя «его бойцов» в каждый уголок, в каждый город и село. Чтобы показать своё богатство, он приказал: флаеры должны падать всюду, на протяжении всего следования маршрута не останавливать поток ни на секунду. Над оживлёнными дорогами, над рынками, над портами и даже над пустынными равнинами. Бумага, напечатанная тысячами копий, сыпалась из люков без остановки — словно искусственный дождь из имён, дат и лиц. И вот, один из дирижаблей, курсируя между западом и востоком Падокии, по траектории пересёк самый центр горного массива. Никто из команды не подозревал, что там, среди снегов и дремучего леса, спрятана деревня, давно исчезнувшая с карт. Флаеры падали просто так — потому что так было велено. Никто не жалел бумаги, денег или усилий. Это было соревнование богатых людей, где целью было не распространить информацию, а доказать своё превосходство. И именно это случайное, капризное решение одного спонсора стало причиной того, что в отрезанном от мира поселении, где жизнь текла тихо и ровно, с неба пролился бумажный дождь — и вместе с ним обрушилась новость, способная перевернуть маленький мир Лины. Флаер дрожал в её руках, тонкая бумага шуршала от пальчиков, стиснутых чуть крепче обычного. В груди у Лины будто что-то вспыхнуло, горячее и резкое, и мысль вырвалась, прежде чем она успела её осознать: «Я хочу увидеть этот бой!» Эти слова прогремели в голове звонко, отчётливо, словно она произнесла их вслух. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. Для неё всё вокруг — снег, застывшие дома, медленные жители — вмиг перестало существовать. Был только флаер, лицо братика, и эта новая, совершенно непривычная для неё жажда. До этого дня мир Хисоки для Лины был чем-то далёким и туманным, существующим где-то за пределами гор, а тут его частичка сама упала к ней в руки, причём буквально. Бумага пахла типографской краской, а на ней — братик, совсем другой, и внизу дата, и место, и обещание боя. Лина прижала флаер к груди и закрыла глаза. Её мысли метались: как же это увидеть? Она знала только одно: её желание было настоящим, сильным, не детской прихотью, а чем-то до дрожи новым.