Night of fire

Уже утро. С тех пор как Хёнджин с Минхо улетели в Японию, прошло два дня; у них даже не было времени позвонить своим омегам, но — удивительно — от них тоже не было звонков. Слава богу, что Ники хорошо заботился о их комфорте и арендовал для них люксовые номера в пятизвёздочном отеле, но что-то подсказывало обоим: надо вернуться как можно скорее. К сожалению, им ещё оставалось пробыть там пять дней. Хён проснулся от кошмара, в котором Ликс кричал; он не мог точно вспомнить, что именно видел, но чётко помнил крики омеги. Утро началось с плохого самочувствия, и алфа ощущал, что эти ощущения как будто не его. Он собрался: до вылета оставалось ещё четыре часа, он мог позвонить своему лучику. Гудок... ещё... и ещё... казалось, на том конце не хотели отвечать на звонок. — Почему он не отвечает? Тревога охватила сердце альфы, пальцы начали дрожать, а в груди что-то сжималось, будто предупреждая. — Отвечай, лучик... пожалуйста, — шептал алфа. Звонок прерывался. Снова гудки и — «Ало?» — с издёвкой в голосе; это точно был не голос Ликса. Снова паника, но надо держаться. — Кто это? Где Феликс? Он говорил с холодной уверенностью, но дрожь в теле всё равно ощущал. — Хмм, неужели ты не узнал меня по голосу? Стоп — этот голос... он был знакомый. Очень. — Юнсок! Как чёрт возьми телефон Ликса оказался у тебя, ублюдок?! Алфа кричал, словно вне себя. — Не только телефон, но и твоя подстилка, — хмыкнул тот. — Гад! Закрой пасть, сука! Не смей говорить о нём такие слова! Знай: если ты обидишь его, я приду за твоей душой! — Мне аж страшно стало, — начал смеяться Юнсок. — Ты не в том положении, чтобы угрожать мне, Хван... ах да, чуть не забыл: хочешь услышать голос твоего шлюшки? — Я сказал: подбери выражение, уёбок! С того конца послышалось мычание. — Дай поговорю с ним! Немедленно! — Ты, кажется, что-то перепутал или не соображаешь. В этой ситуации доминирую я, несмотря на то, что из нас ты доминантный альфа, — ухмыльнулся он. — Дай поговорю с ним... пожалуйста. Это было впервые, когда Хён что-то просил у чужого ради омеги, которого любил. — Вот это я понимаю, хороший мальчик. Ладно, вы имеете только минуту. — Хён, Хён, не делай того, что они скажут... не подчиняйся! — омега кричал, будто готов был сейчас же разрыдаться. — Заткните этого сучку! — прозвучало в трубке. — Нет! — Хён побледнел. — Нет! Не трогайте его! Лучик, малыш, как ты? — голос стал мягче. — Всё в порядке, Джини, но я повторяю: не подчиняйся! Ликс говорил заторможенно, будто у него отняли жизнь. Слышался звук пощечины. — Ах ты! Сука, кто так обращается с омегами?! — Ну, я что ли? Тот снова хмыкнул. — Кстати, не волнуйся: он не один в этой ситуации — и ты тоже. Передай привет твоему телохранителю и Минхо с его помощником. И да, если хочешь увидеть его живым — немедленно возвращайся в Корею, потому что я не знаю, сколько мои охранники продержатся, чтобы не трахнуть твоего сучку. Пока! — Постой! — но было уже напрасно: звонок прервался. Хён упал на колени. Его мальчик, его Ликс, должен был терпеть такое, а он же обещал обеспечить ему безопасность! — Что мне делать? Почему, когда всё налаживается с Ликсом, творится такое? Это всё твои проклятия! Ты виноват! — он посмотрел вверх. — Ты во всём виноват, ты даже не был достоин, чтобы я звал тебя отцом! Поэтому будь спокоен, ты был прав: от меня всегда будут отбирать то, что я люблю, и того, кого я люблю! Он продолжал плакать, и через пять минут мчался к Минхо, который уже говорил с Совоном.

***

Минхо только открыл глаза, но сон ещё висел в тяжёлой паутине усталости. На телефон пришло короткое сообщение от Джисона: «Позвони мне». Сердце на мгновение подпрыгнуло, и он автоматически коснулся экрана. Но вместо привычного мягкого, обволакивающего голоса Джи — пронзительные крики. Громкие, хриплые, наполненные страхом и болью: «Не трогайте!» Минхо вскочил с кровати, дыхание стало резким и прерывистым, грудь будто сжималась железными тисками. Сердце билось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. — Джи! Что с тобой, бельчонок?! — вырвалось, почти вопль, срываясь в дрожащие ноты. С другой стороны телефона раздался ледяной, насмешливый смех. Минхо замер, кровь застыла в венах. Он узнал голос Совона — и вдруг в теле возникло ощущение холодной пустоты, как будто мир вокруг исчез. — О, проснулся наш дорогой Минхо? — язвительно произнёс Совон. — Как мило, что ты ещё любуешься рассветом, пока кто-то другой доказывает, на что способен. Минхо ощутил, как внутри всё сжалось — жгучее напряжение пробежало по позвоночнику, ладони вспотели, пальцы немели. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться из груди. — Где Джи?! Отпусти его! — кричал он, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. Голос дрожал, но изнутри вырывалась ярость, отчаяние и страх одновременно. Совон смехнулся тихо, с удовольствием. Минхо почувствовал, как холод заползает под кожу, как адреналин смешался с тревогой, сжимающей грудь и живот. Он слышал, как Джи кричит где-то на заднем плане, и эта мысль будто прожгла мозг: завтра в восемь вечера. — Помнишь, как я просил тебя помочь моему сыну с делом? — язвительно продолжал Совон. — Ты сказал, что если человек талантливый — сам справится. Очень мудро с твоей стороны, позволить доказать его «талант» на деле. Так вот, талантливый Минхо, будь любезен: приди завтра в восемь вечера и спасай его, если сможешь. Ты у нас такой талантливый, да? Минхо ощутил, как земля уходит из-под ног, сердце в висках словно бьётся с невыносимой силой, а ладони горят от напряжения. Желудок скрутило комом, дыхание сбилось, в груди клокотал ледяной страх. Каждое слово Совона врезалось в память, оставляя осадок ужаса и ярости. — Ты что себе позволяешь?! — выдохнул он сквозь зубы, голос дрожал, но внутри всё кипело от злости и отчаяния. — Подумай о цене своих слов. До встречи, Минхо. — холодно произнёс Совон и оборвал связь. Минхо остался один в пустой комнате. Слёзы подступили к глазам, но он сжал кулаки, чтобы не выдать слабость. Дыхание всё ещё рвалось, сердце стучало бешено, ладони горели. Завтра в восемь вечера. И он уже чувствовал: это время станет точкой, от которой будет зависеть всё — жизнь Джи, его собственная способность действовать, всё, что он ценил. Минхо опустился на край кровати, ощущая всю тяжесть ответственности и ужаса, и впервые за долгие минуты позволил себе ощутить холодный ком ужаса, сжимающий душу.

***

Хёнджин ворвался в комнату Минхо, весь вспотевший, дрожащий, будто каждое движение давалось с усилием. Сердце билось так, что казалось, оно выскочит из груди, дыхание прерывисто срывалось на вдохах. — Хёнджин… что с тобой? — Минхо шагнул к нему, замечая, как руки того дрожат, и ладони бессильно сжимают воздух. — Минхо… — Хёнджин еле смог выдавить слова, опираясь на спинку дивана. — Юнсок ....он шантажировал меня.Ликсом. Минхо замер, глотая комок, который сдавливал горло. Его собственное тело будто ожесточилось от тревоги. — Что?— выдохнул он, пытаясь успокоить дрожь в голосе. — Юнсок связывался с тобой через Ликса, а Совон со мной… через Джисона? Хёнджин кивнул, и его плечи подрагивали, словно каждая мысль была острой. — Да… он сказал, что если мы не будем действовать, Ликс пострадает. Завтра в восемь вечера. Минхо почувствовал, как тревога сжимает грудь, и его руки бессознательно сжали кулаки. Страх за любимого и родного брата,смесь гнева и беспомощности, прокатился по телу... — Мы не можем ждать. Нужно действовать сейчас. Вернуться немедленно. Вместе. Хёнджин посмотрел на него,паника, но на мгновение встретил взгляд Минхо — и дрожь сменилась решимостью. — Да… — выдохнул он. — Вместе. Оба направились к Ни-Ки. Каждое движение давалось с усилием, сердце словно вырывалось наружу, а мысли путались: что будет с их омегами, смогут ли они вовремя спасти их. Когда они вошли, Ни-Ки сразу понял по выражению их лиц: ситуация серьёзная, их паника явна. Минхо первым начал рассказывать, слова срывались и с трудом складывались в фразы: — Совон… он шантажировал Джи. Он сказал, что если я не сделаю, что он хочет, Джи пострадает. Хёнджин добавил, голос дрожащий: — Юнсок тоже… Ликс. Завтра в восемь вечера… он сказал, что если не подчинюсь — Ликс будет… — Я понимаю, — перебил их Ни-Ки, нахмурившись. — Я вижу, как вы оба дрожите, как внутри всё сжимается от страха, но терять голову нельзя. Расскажите всё, что знаете: кто угрожает, каковы сроки, что им грозит. Алфы рассказали то что знали. Минхо, опираясь на спинку кресла, сжал кулаки: — Я думал… если бы я помог раньше, может всё было бы иначе… — Иногда невозможно предугадать всё, — сказал Ни-Ки, кладя руку на плечо Минхо. — Вы оба сильные альфы. Страх — это нормально, но сейчас главное — действовать рассудительно. Хёнджин закусил губу, глаза блестели от паники: — Но… если Совон и Юнсок или их люди попробуют нас перехитрить… — Тогда вы действуете вместе, — сказал Ни-Ки твердо. — Никто из ваших омег не пострадает, пока вы будете держать план в голове и работать как команда. Минхо почувствовал, как внутри что-то крепко сжалось — смесь облегчения и всё ещё сильной тревоги. — А Сону? — спросил он, голос чуть дрожал. — Он в безопасности,меня же не угрожают, — ответил Ни-Ки спокойно, но твёрдо. —Главное сейчас — Ликс и Джи. Хёнджин глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки: — Нам нужно… быть готовы. — Вы будете, — сказал Ни-Ки с лёгкой усмешкой. — Завтра в восемь вечера вы будете там.. Мои люди будут с вами. Возьмите мою вертолет, самолётом долго нужно ждать, билеты и так далее.Вы не останетесь одни. Минхо кивнул, глаза блестели от напряжения и желания защитить своего омегу. Хёнджин, плечи его всё ещё дрожали, но взгляд становился более решительным. — Мы не подведём их, — сказал он наконец. — Мы вернём их. Ни-Ки кивнул, и в его взгляде была уверенность: он видел страх и решимость, понимал их боль, и знал, что они справятся.

***

Чан стоял перед домом Чонина. Два дня назад он возвращался домой и не нашёл омегу, тогда пошёл в его дом — но и там Чонина не было. Сейчас он снова стоял перед его дверью и звонил, обеспокоенный, ходил туда-сюда перед крыльцом, то и дело нажимая вызов. Прошло полчаса. Чан в очередной раз нажал кнопку, когда вдруг за спиной послышался знакомый звонок. Сердце дрогнуло — он подумал, что это Чонин наконец вернулся и поднял трубку. Чан резко обернулся — и замер. Перед ним стоял Ёнджун, держа телефон к уху, с безумной улыбкой на лице. — Хватит звонить, а? — издевательски протянул он. — Я еле добрался до его дома, а твои звонки только мешали. — Почему телефон Чонина у тебя?! Где он!? Что ты с ним сделал?! — сорвался Чан. В два шага он оказался рядом и со всей силы ударил Ёнджуна под дых. Тот согнулся, но даже не успел выпрямиться, как получил ещё и в лицо. Кровь мгновенно выступила из носа. Но вместо ответа ударом Ёнджун лишь хрипло рассмеялся, вытирая тыльной стороной ладони кровь и всё так же держа телефон в другой руке. — Горячий ты парень, Чан, — сказал он, и глаза сверкнули дикой усмешкой. — Но зря тратишь силы. Телефон у меня, а значит, и твой омежка — тоже. Чан схватил его за воротник: — Если ты его пальцем тронул… — Оу, — перебил Ёнджун, явно наслаждаясь его яростью, — неужели ты думаешь, что только ты трахал его? Знаешь, он и раньше был таким податливым. И сексуальным. Даже сейчас, глядя на него, я не прочь повторить. Чан сжал кулак так, что костяшки побелели. Гнев поднимался волной, готовый сорваться вторым ударом, но он замер — потому что понял: каждое его движение может стоить Чонину жизни. Ёнджун наклонился ближе, почти шепча: — Не смей забывать, Чан. Он — у меня. И если хочешь его увидеть, придётся играть по моим правилам. Чан стиснул зубы, не отпуская воротник Ёнджуна. Внутри всё кипело: хотелось вмазать снова, сломать этому ублюдку нос окончательно, но одно слово — «Чонин» — держало его в руках. — Говори, где он, — прорычал Чан, глядя прямо в глаза. — Или я сломаю тебе глотку. Ёнджун лишь ухмыльнулся, наклонил голову набок, будто рассматривая его, и тихо рассмеялся: — Вот за это я тебя и уважаю, Чан. Вечно на грани. Но проблема в том, что пока ты тут пыжишься, твой омега ждёт меня в другом месте. Один. Связанный. И такой беспомощный… Сердце Чана сжалось. Он резко дёрнул Ёнджуна к себе, почти приподняв его над землёй: — Если ты его тронул… если он хоть царапину получит — клянусь, я вырву тебе сердце голыми руками. Ёнджун не сопротивлялся. Наоборот — наслаждался этим бешенством. Его улыбка только ширилась. — Ты слишком поздно понял, — сказал он с издёвкой. — Я знал, что ты придёшь в ярость. Знал, что тебе будет плевать на всё, лишь бы защитить его. Но… — он поднял телефон прямо перед глазами Чана. — Видишь? Вызовы. Ты уже почти умоляешь. Экран мигал — и Чан узнал собственный номер, последние исходящие. Сердце рухнуло куда-то в пропасть. Ёнджун прошептал почти на ухо: — Ты думал, что он твой. Что он выбрал тебя. Но, Чан… я был первым, кто сломал его. Первым, кто услышал его крик. И знаешь что? — он резко отстранился, глядя прямо в глаза. — Мне это понравилось. Чан не выдержал — кулак снова врезался в лицо Ёнджуна, хрустнуло. Тот пошатнулся, но даже не поднял руки в ответ, только рассмеялся громче, как безумец. — Вот он ты, настоящий Чан, — проговорил он, сплёвывая кровь. — Но если ударишь ещё раз, можешь попрощаться со своим милым омежкой. Мои люди ждут команды. Тишина повисла между ними. Чан дышал тяжело, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Внутри всё кричало: «сломай его! убей!», но голос разума шептал другое: «Чонин важнее». Ёнджун усмехнулся, видя эту борьбу. — Молодец, альфа, — сказал он с хриплой гордостью. — Учишься наконец выбирать. Ну что, хочешь его живым? Тогда слушай внимательно, что я скажу дальше. — Да, — коротко ответил Чан, хотя внутри всё горело. — Говори. Скажи, что ты хочешь. Ёнджун усмехнулся, будто слушал какую-то забавную мелодию. Он шагнул чуть вперёд и, не отводя взгляда, тихо и холодно произнёс: — Хочешь его живым? Значит, слушай внимательно. Завтра в восемь вечера ты один придёшь в старый склад на южной набережной — помнишь тот, где мы когда-то прятали груз? Без охраны, без телефонов с включённым местоположением, без свидетелей. Никого. Будешь ждать. Чан сжал челюсти. Сердце билось так, что казалось, рот наполняется кровью. — Ты смеёшься? — прошипел он. — Нет, — ответил Ёнджун, и в его голосе зашевелилась злорадная мягкость. — Один, иначе — и он, и всё, что тебе дорого, пойдёт прахом. Я не шучу, Чан. Я даю тебе шанс. Ты не справишься? Тогда мои люди знают, как вырвать из тебя всё, что ты так бережно прячешь. — Он сделал паузу и снова улыбнулся, уже открыто — как хищник, у которого пойманная добыча в сетке. — А ещё… я хочу, чтобы ты принес кое-что от себя. Твою гордость. Ты должен показать, что готов унизиться ради того, кого любишь. Придёшь — встанешь на колени и будешь молить, чтобы я оставил Чонина в живых. Понимаешь? Чтобы все видели, кто теперь властвует. Чан зашатался от этой наглости. Желание сжать глотку Ёнджуна было сильнее всякой логики, но на кону был Чонин. Внутри всё замерло, расчётливо работал холодный страх. — Ты думаешь, я позволю... — голос Чана рвался. — Не рассуждай, — перебил его Ёнджун. — У тебя есть время до завтрашнего утра, чтобы решить: играешь по моим правилам — получаешь шанс увидеть своего омегa живым; не играешь — я зайду в детали, которые тебе не понравятся. И да, чтобы не было сюрпризов, половину доказательств того, что Чонин у меня, ты получишь сейчас. — Ёнджун медленно вынул из кармана телефон и поднёс его к лицу Чана. На экране мелькали фотографии: Чонин в связанных руках, грязная рубашка, испуганный взгляд. — Сохранишь память о том, что выбрал не защитить его? Или докажешь, что главное — жить и вернуть его обратно? Чан посмотрел на фото и почувствовал, как мир вокруг сузился до одного лишь куска экрана. На губах — вкус рвоты и ярости. — Ты сволочь, — выдохнул он. — Я приду. Но помни: если хоть волос у них падёт — я тебя уничтожу! Ёнджун мягко рассмеялся, будто поздравляя с удачной покупкой. — Обещай — и я дам тебе ещё одно доказательство: короткий звук от Чонина, чтобы ты точно знал, что он в живых. Но не затягивай. Завтра в восемь вечера. — Он снова отступил на шаг, вытянул руку, будто предлагая пожать руку на сделку, и в её ладони сидел телефон с едва слышным — почти невидимым — звуком: голос Чонина, хриплый, сдавленный. Чан опустил глаза. Внутри рвалось всё — гордость, ненависть, страх, любовь. Он думал о том, как в последний раз обнимал Чонина, как обещал защищать. Теперь это обещание оказалось как никогда тяжёлым. — Завтра в восемь, — сказал он наконец ровно. — Один. Ёнджун улыбнулся так, будто выиграл партию в шахматы. — Вот и славно. До встречи, Чан. И не опоздай. Ёнджун ушёл, оставив Чана с собой и с страхом потерять Чонина навсегда.

***

Бин был в тренировочном зале, руки привычно сжимали гантели, но мысли всё равно возвращались к Сынмину. Омега уже пару раз говорил, что бывает недоступен из-за графика, и Бин пытался не паниковать. Всё только начиналось между ними, и он не хотел давить лишними звонками.

Но когда телефон завибрировал от видеозвонка с неизвестного номера, сердце Бина неприятно ёкнуло. Он поднял трубку — и мир рухнул. На экране был Сынмин. Его руки были связаны, лицо разбито, по губе текла засохшая кровь. Белый халат врача был заляпан, костяшки пальцев рассечены. Видно было — он сопротивлялся отчаянно, бился до конца.

Колени Чанбина подкосились, он едва удержался на ногах, побледнел так, что вены проступили на висках.

— Мини?.. — голос сорвался, стал слишком мягким для его обычной грубости. — Малыш, что с тобой? Где ты? Я приду! Я клянусь, я приду!

Сынмин поднял глаза, и в них сквозила усталость, боль, но и гордое упрямство. Прежде чем он успел что-то ответить, экран качнулся, и в кадре появился Совон.

— Не-не-не, Чанбин, — вкрадчиво произнёс он, усмехаясь. — Не всё так просто. Знаешь, твой доктор умеет драться. Ха! Троих положил на землю, представляешь? — он театрально захохотал. — Но это ему не поможет.

Бин почувствовал, как по спине побежал холодный пот.

— Что ты сделал с ним, ублюдок?!

Совон склонил голову набок, играя голосом:

— А вот теперь самое интересное… Я-то против тебя ничего не имею. Ну, почти. Хотя, если подумать, имею. Ты ведь телохранитель Хёнджина. Значит, его враги — и твои враги. А он, — Совон показал пальцем на Сынмина, сжав его подбородок, — ваш доктор. Друг Минхо и остальных. И твой омега. Поэтому слушай внимательно: завтра, в восемь вечера, ты будешь там, куда я пришлю адрес. Один.

Совон сильнее сжал подбородок Сынмина и повернул его лицо к камере: — Ну что, не хочешь поздороваться со своим альфой? Бин замер. Его сердце стучало так сильно, что гул отдавался в ушах. Его взгляд жадно ловил каждую черту лица Сынмина, его уставший вид, губы, израненные и в крови. — Бинни… — голос омеги был хриплым, но твёрдым. — Не волнуйся. Всё в порядке. Но прошу тебя… помоги ребятам найти Ликса. Он сейчас… неважно. Найдите всех. Глаза Бина округлились. Он хотел закричать, хотел сказать, что спасёт его, но в этот момент Совон усмехнулся: — Значит, ты не хочешь, чтобы тебя спасли? Думаешь, я не убью тебя? Сынмин поднял голову, взгляд его был полон презрения. И прежде чем Совон успел договорить, омега плюнул ему прямо в лицо. — Ты червь! Зачем мне бояться тебя? Совон на миг застыл, а затем ударил его со всей силы. — Гад! — заорал Чанбин, кулаки сжались до боли. — Не смей даже прикасаться к нему! Не говорю уж об ударах! Я тебя найду! Обещаю! И тогда тебе не поздоровится! Он говорил уверенно, но внутри всё сжималось. Страх и ярость душили, в груди стоял комок, дыхание сбивалось, а ладони дрожали так, что он едва удерживал телефон. Совон усмехнулся, как будто наслаждался каждой секундой чужой муки, и вдруг звонок прервался. Экран стал чёрным. Только гудки. Бин остался один, посреди тренировочного зала, с пустотой в ушах и бешеным сердцем. Его омега был в руках монстра. И он поклялся себе: он сделает всё, чтобы Сынмин вернулся живым.