Night of fire

Минхо сидел в кресле, рядом с ним нервно ждал Чанбин. — Спокойно, не нервничай, они сейчас придут... я дам тебе первым насладиться его мучениями, — усмехнулся Хо. — Минхо, ты ведь правда любишь Джи, да? Потому что если ты с ним что-то сделаешь, я и твоими мучениями наслаждаться буду, — спокойно сказал Бин и посмотрел на Минхо. — Чанбин, не волнуйся, — ответил Минхо. — Я его люблю больше, чем кого бы то ни было, и, кажется, ты видел, через что я прошёл, пока его не было... А у вас с Мини как? — Я люблю его и хочу, чтобы он стал моим мужем, чтобы никто больше не посмел тронуть его, бить или обижать, — гордо заявил альфа. — Вот и славно, — улыбнулся Хо; Бин тоже улыбнулся. В дверь постучали. — Господин Ли, он здесь, — донёсся голос. — Чего ждёте? Проводите нашего гостя сюда, мы его заждались, — Хо улыбнулся, но в этой улыбке было что-то пугающее. Совона привезли в комнату, где сидели альфы. Он был избит — люди хорошо постарались: кровь на лице, синяки, но этот ублюдок продолжал держаться с надменностью, словно стыд ему был чужд. В комнате было мрачно, холодно и сыро; запах стоял резкий, химический — дышалось тяжело. На полках лежали коллекции ножовок, пистолетов, топоров разных размеров — всё жёстче и жёстче. В глазах Совона промелькнул страх — это заметил Хо. — Вижу, тебе понравилось место... — встал Хо со стула. — Что ж, я рад. Думаю, ты подружишься с моими топорами и остальными. Мы постараемся впечатлить тебя. — Он встал рядом с Совоном. — Чего вы хотите? Просто сделайте и закончите, — придирал нос Совон. — Вот же сука, ещё смеет что-то говорить, — с бешеной скоростью оказался перед Совоном Бин. — Сегодня станет твоим последним днём. Я прослежу, чтобы ты не отделался легко, чтобы ты кричал, потому что ты бил моих дорогих омег, — Бин кипел от злости. — Ладно, признаюсь, это было перебор, но вы не можете просто взять и убить меня, я, как и вы, Минхо, глава клана, — Совон заговорил, будто только что спас свою шкуру. — Верно, — хмыкнул Хо, — но... ты упустил одно. Что если все кланы станут против тебя, тогда я не просто смогу убить — я сделаю так, чтобы от тебя остались одни воспоминания, чтобы не было даже могилы. — Усмехнулся. — Кстати, я забыл сказать... пока мы готовились прийти к тебе, я и Хёнджин позаботились об этом: наши люди съездили ко всем главам, и они на удивление охотно согласились пойти против тебя. Так что не прокатило. Глаза Совона с каждым словом Минхо расширялись; в них читалось: «мне пиздец». — Кстати, дружок твой... Юнсок — он у Хёнджина, — хмыкнул Минхо. — Слышал, у него остались только две пальцы. Бин с Хо посмеялись. — Я обещаю, что устроим для тебя большой пир, — продолжил Хо, — но праздник будет для нас и для твоего мужа... а твоя доля... прости, но это не будет праздником. Совон побледнел, земля ушла из-под ног. — Минхо, давай обсудим, — захлёбал Совон. — Я был не прав, простите, но я же их не убивал, вы тоже не должны убить меня... Он хватался за последние волосинки надежды. — Нет, мы тебе по-хорошему не поможем, — ответил Хо; в руках у него был флакончик. — Если что — чуть-чуть, но основное сделает это. — Он покрутил флакон. — Давай я скажу, что это такое, — вмешался Бин и посмотрел на Совона. — Это langdu *, изысканный яд, трудно найти, но для тебя мы постарались. От него ты начнёшь медленно задыхаться: кровь из носа и рта, головокружение и ужасная боль в теле, особенно в желудке — он будто горит от яда... Наблюдать, как ты страдаешь, думаю, лучше, чем просто убить тебя. Бин сделал паузу. — Но это не значит, что я не буду бить тебя. Ты поднял руку на моего омегу, на моего брата, и ты не отделаешься легко. Совон уже дрожал; он чувствовал запах смерти, нависшей над ним, и начал чаще глотать воздух. Он боялся, но не раскаялся: в его глазах был животный страх перед неизбежной смертью, и он понимал, что этот приговор — его собственное творение и подпись под ним. Бин вышел вперёд и бил быстро, как машина, не давая Совону ни секунды, чтобы понять, что происходит. Удары были тяжёлые и точные; лицо под ударами переставало быть лицом — осталась лишь реакция тела: хрип, рваное дыхание, попытки закрыть глаза и рты руками, которые больше не могли защитить. Челюсть предательски сдавалась, слова ломались на полусвистах; Совон, который до недавнего времени смаковал свою безнаказанность, теперь смотрел на мир с настоящим животным ужасом. Бин бил не из злобы — он бил потому, что должен был. Каждый удар был расчётом, каждое движение — расплатой. В его глазах не было радости; там была отточенная ясность: долг выполнен. Когда он отступил, кулак дрожал, но не от сожаления — от напряжения, от того, что долг был исполнен до конца. Хо подошёл к Совону спокойно и без спешки. Он держал флакон в тёмной ладони, как простой инструмент, и почти ласково набросил голову ублюдка назад. Совон жалобно издал звук, искал глазами спасения — но вокруг были только лица, которые его уже не пожалели. Хо наклонил флакон и вылил яд в рот Совону. Жидкость ударила по вкусовым рецепторам, и сначала было ощущение жара, которое быстро переросло в огонь, разливавшийся по горлу. Совон захрипел; рука его остолбенела, попытка сдавить губы и выдавить яд наружу ни к чему не привела — всё, что он мог, это судорожно драть воздух. Первые минуты яд не убивал мгновенно; это было худшее. Внутренний огонь расползал по телу, желудок и грудная клетка словно охватило пламя, каждый вдох резал лёгкие, как если бы кто-то сжимал их изнутри. Кровь в носу и во рту показывала, что процесс необратим. Его дыхание стало коротким, прерывистым, губы синили, глаза — то широко открытые от ужаса, то мутнеющие. Совон стал хватать воздух, бессильные руки рвали пуговицы на рубашке, пытаясь дать телу хоть какую-то свободу для кислорода. Бин стоял рядом и смотрел. Его лицо было бесстрастно; в груди — только холодная удовлетворённость. Он слышал, как Совон задыхался, как его хрип слетал всё реже, но это не вызывало сожаления — только чувство завершённости. Для Бина это был приговор, который он исполнил вместе с Хо; для него не было ни победы, ни слёз — только факт. Совон уже не мог выговорить слов, только прерывистые скрипы и рыдания. В глазах читался страх, в горле — огонь, в теле — сдача. Его последние попытки что-то сказать превратились в бессвязные звуки. Хо наклонился к нему лицом и тихо, как наказание, произнёс: — Не волнуйся. Ты и со своим племянником встретишься, и с сыном. Потому что Чан его скоро отправит к тебе. Так что не заставляй Бомгю ждать — такие крисы, как он, не должны были быть со мной. Прощай. — в....вы...н..нее.. по —захрипел — п..осм..ее..те...— рваный вздох —Ты посмел,и мы посмеем Его голос был ровным, спокойным, в нём не было злорадства — был холод исполнения. Потом Хо улыбнулся. Это не была улыбка триумфа; это была улыбка облегчения: работа сделана, угроза устранена, порядок восстановлен. Совон сделал ещё последний судорожный вдох — и всё. Тело расслабилось, дыхание остановилось, глаза потухли. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлыми вдохами тех, кто остался. Бин опустил кулак. Его плечи не дрогнули, голос в груди не сжалился. Хо отряхнул руки об полотенце, спокойно сказал: «Уберите его», и вышел, как тот, кто вернулся к рутине. В коридоре осталось только чувство выполненного долга и металлический запах, который ни Бин, ни Хо не считали чем-то нежелательным — для них это была цена порядка. Бин стоял, пока из комнаты выносили тело. Его руки всё ещё пахли кровью, кожа горела от напряжения, но внутри — тишина. Он сказал только странное, вязкое облегчение, которое приходит, когда справедливость восстановлена, пусть даже самой грязной ценой. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, размазывая по щеке каплю чужой крови. В углу стоял Хо — спокойно, будто только что подписал документ, а не приговор. — Всё, — сказал Хо, глядя на Бина. — Закончили. — Да, — коротко ответил тот, хрипло, устало. Бин посмотрел на его руки, на спокойные пальцы, которыми тот всё ещё сжимал флакон, и вдруг понял — Хо действительно не дрогнул ни на миг. В его лице было что-то пугающе ровное. Хо вытер руки, закинул пиджак на плечо и, проходя мимо тела, едва заметно усмехнулся. — Интересно, — сказал он негромко, почти задумчиво, — почувствует ли он там, внизу, то, что чувствовали те, кого он предал. Он не ожидал ответа. Просто повернулся к двери и вышел. Бин последовал за ним. Коридор был пуст, шаги отдавались гулко. Воздух — тяжёлый, пахнущий железом. Хо шёл спокойно, будто выжег из себя всё, что могло дрогнуть. — Хо, — позвал Бин , — тебе полегчало? Хо на мгновение остановился. Плечи его чуть приподнялись, потом опустились. Он повернул голову, и в его взгляде мелькнуло нечто человеческое — не сожаление, а... гордость, гордость за то что они сдержаи обещание,что больше их омег не тронут. — Да, — ответил он просто. — Теперь — да. Бин чувствовал то же самое,он выполнил осанку и с гордо поднятой головой пошёл дальше. Это было нужно. И пусть ни один из них не станет чище после этого — но мир вокруг стал немного тише. Когда дверь за ними закрылась, комната осталась пустой. Только капля яда блеснула на полу, отражая свет лампы — как напоминание о том, что иногда справедливость имеет огненно-горький вкус.