Night of fire

*** За городом, в стороне от главной дороги, стоял старый амбар. Его доски потемнели от времени и дождей, запах пыли и сырой земли тянулся от пола. Сквозь щели в крыше пробивался холодный свет луны, тонкими полосами ложась на землю. Здесь всегда было тихо, слишком тихо — словно само место знало, что не должно быть свидетелем того, что происходило внутри. Ёнджун стоял на коленях, дыхание сбивалось, губы дрожали. Руки были связаны, лицо — в страхе и в крови. Он понимал, что конца не избежать. Перед ним — Чан. Холодный, молчаливый, словно из камня. Только глаза выдавали то, что творилось внутри: не просто ярость, а боль, застывшая во времени, смешанная с презрением и неотвратимым чувством долга. — Ты ведь помнишь, что сделал, да? — тихо произнёс Чан, не повышая голоса. — Тогда, когда он был всего мальчишкой. Когда ты решил, что можешь лишить его всего. Ёнджун опустил взгляд; в его груди всё сжималось, дыхание стало рваным. — Я... я был дураком... я не знал, — сбивчиво выдохнул он. — Я не понимал… я прошу… пожалуйста, Чан... Ёнджун говорил, смотря на то, как Чан надевает кастет на пальцы. — Не понимал? — голос Чана дрогнул, но не от жалости. — Ты прекрасно всё понимал. И сейчас — понимаешь, что я не прощу. Удар в челюсть — сильный, так что перед глазами Ёнджуна потемнело от боли. Он попытался поднять голову, но шея почти не слушалась. Взгляд Чана вонзился в него, как лезвие. В этом взгляде не было безумия — только ледяное спокойствие, страшнее любого крика. — Ты отнял у него покой, — сказал он, шагнув ближе. Чан взял его за воротник; острие кастета коснулось горла альфы. — А теперь я отниму у тебя всё, кроме осознания того, кем ты был. Я сделаю так, чтобы ты понял: я буду последним человеком, которого ты увидишь. Чан снова ударил — несколько раз: по челюсти, по животу, по лицу, куда попали глаза. Ёнджун задыхался от привкуса собственной крови; металлический привкус означал одно: внутренние повреждения, и смерть теперь — лишь вопрос времени, хотя она стала неизбежной ещё тогда, когда он решился сломать и изнасиловать юношу, который когда-то был для него чем-то большим. Он плюнул в самое сердце омеги; тогда это приносило ему удовлетворение. Теперь за это придётся платить. Воздух в амбаре стал тяжёлым и густым. — Скажи хоть слово, — прошептал он. — Только не молчи... потому что молчание только раздражает больше. Чан долго смотрел на него, затем отвернулся. — Нет смысла. Ты уже всё услышал... ничего не изменит. — Куда делась твоя самоуверенность? Язвительность? Где тот нахальный, конченый придурок? Неужели страх сделал тебя покладистым? Чан рассмеялся тихо. — Уже поздно... ты прав, ничего не изменит. Ты упустил шанс выжить; я дал его тебе тогда, на банкете, в туалете, но ты оказался туп и снова пошёл против меня — похитил его, прекрасно понимая, что он для меня — всё. Я разорву тебя за одну слезинку, за одну царапину. — Чан отвернулся, подошёл к столу в центре амбара. — Теперь же... — он взял нож. — Мне нечего больше осталось, кроме как убрать тебя из нашей жизни. — Он поставил нож к горле альфы. — И я хочу, чтобы ты знал и наконец понял: ОН МОЙ. НЕ ТОЛЬКО ТЕЛОМ. ОН МОЙ И ДУШОЙ ТОЖЕ! Тишина. Ветер за дверью. Затем — короткий визг, и всё стихло. Ёнджун упал. Чан стоял некоторое время неподвижно, словно слушая, как амбар впитывает чужую вину. Потом достал телефон; пальцы его слегка дрожали, когда он набрал номер. — Лисёнок... — тихо, хрипло. — Ты помнишь, что я сказал тогда? Что не дам тебя в обиду... Маленький, он больше никогда не появится на твоём пути. И те воспоминания... пожалуйста, похорони их вместе с ним. Я не хочу, чтобы ты жил с этим всю жизнь. Знаю, забыть будет нелегко, но... я обещаю, что сделаю всё ради тебя. Я люблю тебя, Нини. На том конце линии — тишина. Затем дрожащий вдох; голос Чонина был тихим, но полным жизни: — Я люблю тебя, Чан... и... спасибо. Чан закрыл глаза; губы его дрогнули в едва заметной улыбке. Снаружи рассвет только начинал окрашивать небо в серо-золотой. Он вышел из амбара, оставляя за собой ночь и прошлое, которое больше не вернётся...