Night of fire

***

Как только Хён вышел из склада, сразу сел в машину, направляясь домой — к своему лучику. Двор амбара остался позади — гулкий, пропахший сыростью, кровью и пылью. За дверью гремела буря, но внутри него уже наступала тишина. На дороге он думал о том, какой его омега сильный — не сдался в руки этому ублюдку, даже будучи беременным. Пальцы сжимали руль, а внутри всё дрожало — смесь гнева, облегчения и непостижимого счастья. И вдруг осознание ударило по вискам: он станет отцом. Отцом, у которого самого никогда не было нормального. В груди что-то защемило. Он не знал, что делать с этим чувством — страхом и теплом одновременно. Всё горело от желания поскорее прижать к себе Ликса, вдохнуть его запах, услышать тихое «Джини…». Сказать, как любит его. И как рад, что они станут родителями. Он даже не замечал, как улыбается — будто полчаса назад не убил человека. Отчасти это правда: для него тот был мертв уже давно. Он ведь предупреждал — нельзя играть с огнём. Но тот не услышал. И вот теперь — его больше нет. Хён понимал: их с Феликсом ребёнок не будет «как все». С детства его начнут учить, что он будущий глава клана, что должен быть внимательнее, сильнее, умнее других. Но одно Хён знал точно — он не станет таким отцом, как его собственный. --- Дорога тянулась час, но для него она пролетела, как один вдох. Город спал, и лишь свет фонарей скользил по мокрому асфальту. Хён чувствовал усталость в пальцах, но не позволял себе остановиться — впереди был дом. Его дом. Их дом. Он решил сначала умыться и переодеться, чтобы не пугать и без того пострадавшего омегу. В ванной тёплая вода смывала следы чужой крови, но не могла стереть из памяти звук выстрела и чужой крик. Он смотрел в зеркало — отражение казалось чужим. В глазах — тьма, под ней — нежность, которую он прятал даже от себя. Через полчаса он уже стоял у дверей спальни и наблюдал, как спит его малыш. Комната тонула в мягком свете ночника: занавески колыхались от ветра, а дыхание Ликса было таким тихим, что сердце Хёна сбилось с ритма. Но, видимо, из-за беременности Ликс стал чувствительнее — почувствовал запах Хёна и открыл глаза. На пороге стоял альфа, смотревший на него с такой нежностью, что дыхание сбилось. — Джини… — улыбнулся Ликс. — Когда пришёл? Давно стоишь? Омега попытался встать, но альфа подошёл и мягко остановил его. — Нет, малыш, полежи. Тебе нужно отдыхать, — сказал он, гладя его по волосам. — Недавно пришёл, не хотел будить. Как ты?.. Как он? — взгляд скользнул к животу омеги. Ликс улыбнулся. — Мы в порядке… Я знал, что ты придёшь. Поэтому и не сдавался. Потому что верил в тебя… и ждал, — глаза заблестели от слёз. Альфа обнял его крепче, прижимая к себе. — Всё… всё, малыш, всё в порядке. Вы со мной, и я не дам вам в обиду никогда. Это больше не повторится… Прости меня, — прошептал он, погладив живот омеги. — Тогда я не сдержал обещание. Но теперь… теперь я сделаю всё возможное и невозможное ради вас. — Я верю, Джини… — прошептал Феликс, сжимая его рубашку. — Всегда верил. Он сам потянулся и поцеловал Хёна — нежно, трепетно, с любовью. — Я скучал… очень, — прошептал Ликс. — Всё это время я хотел просто уткнуться в твою шею и спать. Мне хотелось к тебе. — Лучик… можно спросить? — тихо произнёс Хён. — О чём, Джини? — омега поднял взгляд. — Когда ты узнал о беременности? — в голосе звучала не ревность, а тихая тоска. — Помнишь, я говорил, что Мини назначил мне осмотр? — Феликс улыбнулся. — Тогда, на УЗИ, он увидел… что у меня беременность. Четыре недели. — Значит, сейчас уже почти два месяца? — глаза альфы загорелись. — Да, Хён… — кивнул омега. — Почему ты не сказал тогда? Я бы не уехал, если бы знал. Или ты бы поехал со мной… и вы бы не пережили этот ужас. Хён злился — на себя. Он должен был догадаться: Феликс менялся, и не только из-за стресса. — Я боялся… — прошептал омега. — За тебя, за него. Думал, что тебе пока не нужен ребёнок, что тебе будет тяжело. Хотел рассказать, когда вернёшься. Я бы не смог держать это в секрете долго… Мой запах уже начал меняться, ты ведь тогда почувствовал, да? Альфа мягко взял его лицо в ладони. — Малыш… ты и наш ребёнок — это лучшее, что случилось со мной. И я бы никогда не подумал об аборте, если ты боялся этого. Я просто… боюсь, что не смогу стать достойным отцом. Что мой сын будет ненавидеть меня, как я — своего. Поэтому… — он поцеловал Ликса в губы, — помоги мне. Помоги справиться с этой ролью. Пожалуйста. Феликс не выдержал — расплакался, прижимаясь к нему. — Да, Хён. Мы воспитаем его вместе. Сделаем из него хорошего главу… главу клана Хван. — А как же… — начал Хён, но Ликс перебил, смеясь сквозь слёзы: — У Хо есть Джисон! Пусть они и делают наследника клана Ли. Он хихикнул — будто только что не плакал. — Хён… — вдруг посерьёзнел Феликс. — А что с Юнсоком? — Не волнуйся, Ликси. Он сейчас в очень хорошем месте. Думаю, самое подходящее для него — река. Как корм для рыб, — усмехнулся альфа. — Ты… убил его, да? — Да, малыш. Убил. Как последнего ублюдка. Но давай не будем об этом, ладно? Ты беременен, тебе нельзя волноваться. Он крепче обнял омегу, прижимая к себе, словно боялся, что тот исчезнет. — Хочешь спать? — Хён гладил его волосы. — Да… устал. И глаза болят. Я не спал нормально почти три суток… — зевнул Феликс, прижимаясь сильнее. — Тогда спи, мой лучик, — прошептал Хён и наклонился к животу. — Сыночек… спокойной ночи. Я люблю вас. Он поцеловал живот, потом губы омеги: — Я люблю тебя, лучик. — Я тоже, Джинни. Тоже очень люблю тебя и нашего малыша. Спокойной ночи. Феликс улыбнулся и впервые за все эти дни провалился в глубокий, спокойный сон. А альфа ещё долго смотрел на него, пока сам не уснул, крепко держа в объятиях своего любимого.

***

Чонин в комнате не находил себе места. После звонка Чана прошёл уже час, а его всё не было. Он ждал — не просто потому, что скучал. Все эти дни он только и думал о том, как хочет к своему альфе. К любимому. Он чувствовал, что то, что ощущает к Чану, — это не привязанность, не привычка. Это любовь. Настоящая. Та, о которой он раньше только мечтал. Даже в семнадцать, когда ему казалось, что он любит Ёнджуна, — это было не любовь, а наивность. Желание быть для кого-то больше, чем просто омега, с которым можно провести ночь. При мысли о Чане омега улыбнулся, и сердце болезненно сжалось — от нежности, от тоски, от ожидания. --- А Чан тем временем мчал по дороге как можно быстрее — лишь бы увидеть его. Его омегу. Того, кто стал для него больше, чем просто любимый человек. Он стал смыслом жизни. Светом, без которого альфа не мог дышать. Когда в последний раз Чан терял контроль? Никогда. До того, как появился этот омега — храбрый, дерзкий, живой. Он растопил его ледяное сердце, сделал так, что Чан впервые захотел чего-то не только телом. Хотел присвоить, спрятать, защитить. Сначала Чан злился на себя. Его пугали такие чувства — новые, чужие. Но когда он увидел, как Ёнджун прижимает Чонина в туалете, всё стало ясно: он не позволит никому даже прикоснуться к нему. И в тот день, когда он узнал о похищении, мир рухнул. Земля ушла из-под ног. Он почувствовал себя ничтожеством, ведь не смог защитить своего омегу. Но когда он увидел глаза Чонина — израненные, усталые, но всё ещё верящие в него, — понял: его малыш ждал. Верил. Даже тогда, когда чудовище ломало его. Теперь прошлое было закончено. Ёнджун стал просто тенью — безликой, холодной, навсегда оставшейся там, где ему место. Чан возвращался домой с поднятой головой. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь можно спать спокойно, не думая, что прошлое когда-нибудь снова коснётся Чонина. --- Перед домом он остановился. Из окна спальни струился мягкий свет — значит, его лисёнок не спит. Но Чану не хотелось, чтобы Чонин видел его таким: всё ещё в крови — чужой и своей. Только сейчас он почувствовал, как ноет плечо — рана открылась и снова кровоточит. Он глубоко вдохнул и медленно открыл дверь. Звук замка эхом отозвался в доме — и почти сразу на лестнице показался Чонин. — Чани-хён! — крикнул он и бросился вниз, прямо в его объятия. Но, услышав сдавленное шипение, остановился. — Прости, хён… больно? — виновато прошептал он. — Давай, сними верх, я пойду за аптечкой. Он уже хотел уйти, но Чан схватил его за талию и притянул к себе. — Лисёнок… когда ты рядом, мне не больно. Рана подождёт, — выдохнул он, глядя прямо в глаза. —Я хочу сказать тебе…Я люблю тебя, Нини. И хочу… хочу, чтобы ты стал моим мужем. Ты выйдешь за меня? Слова повисли в воздухе — тёплые, хриплые, искренние. Чонин стоял, ошарашенный, но чем дольше смотрел в глаза альфы, тем сильнее улыбался. Неожиданно… но так желанно. — Да, Чани-хён… — выдохнул он, едва сдерживая слёзы. —Буду. Я… благодарен тебе за то, что ты показал, что такое настоящая любовь. Я люблю тебя, хён. Он поднялся на носки и поцеловал его. Мягко. Горячо. Они целовались так, будто время остановилось, будто весь мир исчез. Они нашли друг друга — наконец. Омега отстранился, взглянув в глаза альфе: — Хён… а что стало с Ёнджуном? — Он встретил своего отца, — спокойно ответил Чан, глядя прямо в глаза. — Но в другом мире. В аду. Там, где ему и место. И откуда он больше никогда не вернётся. — Спасибо, хён… я… — Ш-ш-ш… — он приложил палец к губам. —Не на пороге, малыш. Мне бы принять душ. А потом — ты обработаешь мою рану, хорошо? — Да, хён, конечно. Я приготовлю одежду и аптечку, — улыбнулся Чонин. Чан провёл ладонью по его щеке, ещё раз крепко обнял и поднялся на второй этаж. А Чонин остался стоять внизу, всё ещё чувствуя его тепло и не веря, что наконец услышал главное —«Я люблю тебя». После душа Чонин аккуратно обрабатывал рану на плече Чана. Комната пахла тёплой водой, кровью и их смешанными ароматами — лаванды и бергамота. Чан сидел на краю кровати, молча наблюдая, как омега с нахмуренным лбом бережно касался его кожи. — Терпи, хён… — прошептал Чонин, обдувая ранку. — Я привык, — усмехнулся Чан. — Но когда ты так переживаешь, мне становится больнее, чем от пули. Омега взглянул на него укоризненно, но глаза дрогнули. Он знал, что альфа говорит правду — не о боли, а о чувстве. О той тишине между ними, что была теплее любого слова. — Всё, — наконец сказал он, приклеив последний пластырь. — Теперь ты как новый. — Не совсем, — хрипло ответил Чан. — Старого меня больше нет. Он потянулся, обнял Чонина, прижав его к груди. Тот уткнулся носом в его шею, вдохнув родной запах. На губах альфы появилась усталая, но счастливая улыбка. — Знаешь, — тихо сказал Чан, — раньше я не понимал, ради кого стоит жить. А теперь понял. Ради тебя. — А я… — Чонин улыбнулся, не открывая глаз, — ради тебя, хён. — Тогда, — выдохнул Чан, целуя его в висок, — мы останемся вместе. Навсегда. Омега тихо кивнул. Его пальцы скользнули по груди альфы, будто ища в этих движениях опору. — Хён… я хотел рассказать тебе сам… но ты узнал от него, тогда… — Нини, если не хочешь — не настаиваю. — Нет, хён… — выдохнул Чонин, и в голосе дрогнула слабая нота. — Тогда мне было шестнадцать, а ему двадцать один. Он говорил медленно, словно каждое слово резало изнутри. — Мы встретились в парке — шёл дождь… Я тогда сбежал из дома, от отца Хёнджина. Плакал, промок… и он подошёл. Накрыл меня своей курткой. Я подумал, что нашёл любовь. А оказалось — просто попался. Он замолчал. Губы дрожали. Воздух в груди застрял, будто не хотел выходить. — Через месяц он предложил провести течку… и я согласился. Думал, что он хочет меня, потому что любит. А он просто хотел быть у меня первым. Даже тогда не подумал, что я… девственник. Плечи Чонина вздрогнули. Он опустил голову, пальцы сжались в кулаки. — Это продолжалось год, — прошептал он. — Я считал, что мы занимаемся любовью. А для него… это был просто трах. — Нини… — выдохнул Чан, но омега будто не слышал. — В семнадцать я устал, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Сказал, что больше не хочу просто секса, что хочу отношений. А он ответил, что я не для отношений. Пауза. Тишина будто сгустилась между ними. И потом — едва слышно: — И… изнасиловал меня. За то, что не захотел отдаться. Сказал, что я сам виноват. Голос сломался. Он втянул воздух, будто пытался заглушить рыдание. — Я сбежал… никому не рассказал. Только Джисон знал. Не Хёнджин, не Чанбин… и уж точно не отец. Я боялся, что никто не поверит. Он обхватил себя руками. — А потом я просто избегал его. До того банкета. Слёзы катились по лицу, падали на рубашку Чана. — Всё это время я боялся привязываться к кому-то… — А потом встретил тебя, — добавил он едва слышно. — С тобой мне захотелось довериться… впервые за много лет. — Мой мальчик, — прошептал Чан, крепко обнимая. Он чувствовал, как дрожит тело омеги — мелко, часто, будто под кожей бьётся сердце, не зная, можно ли ему верить в покой. — Он был уродом, — тихо сказал альфа. — Ты не заслужил такого. Я рад, что избавил тебя от него. Пусть мучается там, где ему место. Я не дам никому больше сделать тебе больно. Чонин всхлипнул. Слёзы всё ещё текли, но дыхание стало глубже. Он прижался крепче, будто хотел раствориться в его руках. Чан чувствовал, как влажнеют собственные глаза. Он не сдерживал их. Не думал о том, что альфы “не должны” плакать. Теперь он просто чувствовал. Вскоре дыхание Чонина стало ровным. Он уснул, всё ещё прижимаясь к нему — будто боялся, что стоит отпустить, и всё исчезнет. Чан лежал неподвижно. Слушал, как омега дышит у него на плече. И впервые за многие годы не чувствовал тревоги. Не было ни прошлого, ни страха. Был только этот миг. И человек, ради которого стоило пройти через всё. Он накрыл их одеялом, посмотрел на спящего Чонина — и позволил себе то, чего не позволял никогда: спокойно, без напряжения, просто уснуть.