Притворство

Рабочий день тянется унылой соплёй. Стив успевает и пересортировать все кассеты, и потаскать коробки со склада, даже залипнуть в тетрис под стойкой, время от времени выругиваясь, что снова эта длинная шпала не в жилу падает, на что Робин издалека сопровождает это событие звуком “А-а-а… Бум! Ты проиграл, лузер!” Да, Стив тот ещё лузер. С каждым годом это всё проще и проще признавать. Закрытие смены падает на Робин: она машет рукой на Стива, предлагающего поменяться, т.к. тогда ей придётся добираться самой, но она отвергает все попытки и извещает, что заберёт её Нэнси — на его кислую мину она за весь день успела налюбоваться, пора и на красивых девушек посмотреть. Стив притворно-гадливо растягивает мерзкую улыбочку уголками губ вниз, Робин отвечает ему очаровательным хлопаньем глазок — в общем, Стив со всеми в пролёте, так что пусть снимает эту дурацкую жилетку и катится страдать на спокойные улицы Хокинса. Перспектива так себе, конечно, но что поделать — Робин непреклонна. Отчасти Стив даже завидует ей — её кто-то будет встречать после работы. Её будут ждать. Он выходит с заднего выхода, уныло-апатично прокручивая ключи от машины на пальце. Вокруг — тусклая дымка летних сумерек: недостаточно тёмные, как в межсезонье и зимой, и недостаточно светлые, чтобы путать со днём как в середине лета. Фонари ещё не торопятся загораться, и тёмная окантовка медленно затягивает небо в свои пяльца. Несмотря на теплоту вечера, людей немного: а в чём кайф тусить на торговой улице летом, лучше разъехаться по кэмпингам и жарить маршмеллоу на палочке у костра в компании. В компании… Стиву очевидно не нравится проводить вечер в одиночестве, и он ловит уже в собственных мыслях самому себе укор. Да чёрт. На секунду он притормаживает у машины, оглядывается на дорогу за зданием видеопроката. По ней он может выехать на окружную и съехать на трассу, ведущую к магазинчику Хэтчета — примерно в это же время заканчивает работать Эдди, и сегодня не пятница, так что усвистать сразу на сборище по игре он не должен. А репетиции с группой у него по вторникам, да… Стив морщится и качает самому себе головой: он начинает торговаться. Как-то раз Дастин рассказывал ему про какие-то стадии принятия, правда, Стив не запомнил все: но там точно был торг, агрессия и принятие (а иначе зафиг их так называть?). Да, он может поехать к Эдди сам. В конце концов, что в этом такого?.. Не один же Эдди может назначать встречи. Хотя нет, будет выглядеть, что Стив… А как он будет выглядеть?! Он захотел секса и приехал — точка. Да на самом деле Стив не так уж и сильно сейчас хочет трахаться, он бы с лёгкостью согласился залечь на диване смотреть кино под пиво… Да, пиво и… паста! Кажется, Эдди очень понравилось коронное блюдо Стива, во все разы, когда он его готовил, он уплетал за обе щёки и клялся, что будет вечно руки ему целовать за этот шедевр. Ну и где этот сраный Мансон, чего не целует?!.. Дерьмо. Ладно, а если дядя Эдди дома?.. Ну, формально, необязательно у кого-то сидеть, можно съездить в дайнер, а потом в кинотеатр… Бля, а секс?.. Ну и Эдди то же не всегда заезжает потрахаться, чем Стив хуже?.. Стив стоит перед тачкой, уперев руки в бёдра, то морщится, то поджимает губы, то ерошит затылок — топчется на месте, так ни на что и не решаясь. Затем вздыхает и открывает решительно водительскую дверь — ладно, похер, он едет к Эдди. Плевать, если он что-то скажет или подъебнёт. Он просто хочет поужинать и провести время в его компании. Ничего уголовно наказуемого (хотя вот это Эдди как раз не смущает). Но едва Стив забрасывает внутрь куртку и уже хочет сесть, позади окликивают: — Чёрт, Харрингтон!.. Это ты?! Стив оглядывается за плечо, недоумённо опустив брови. Из редких прохожих, спокойно проходящих мимо, контрастом выбивается притормозившая на тротуаре фигура в спортивном университетском бомбере с раскинутыми в сторону руками. Светлые волосы, рябое от веснушек лицо, распахнутые в восторге глаза. Томми Хейс. В последний раз Стив видел Томми, кажется, на экзамене: уже к тому моменту они не общались и даже старались не встречаться взглядами, делали вид, что не существуют друг для друга. Бывшие лучшие друзья — ничего не скажешь. В лице Томми Стив видел буквально всё своё тупорылое прошлое: погоня за пустым успехом, гогот с пустыми друзьями, пустое самоутверждение ради ничего. И вот сейчас это лицо с улыбкой приближается, будто выныривая не из периода, где объектом насмешек стал сам Стив, а из момента, где они перекидывались бумажками на задних партах и давили улыбки себе в плечи. Будто… ничего не было. Томми подходит демонстративно медленным шагом ближе, не скрывает сканирующего взгляда снизу вверх в любовании. Его руки так и остаются растопыреными в стороны, как у нелепого плюшевого медведя на витрине детского магазина. — Твою мать!.. — выдыхает вместе со смешком он и хлопает себя по бёдрам. — Реально Стив Харрингтон! Стив опускает в напряжении брови ещё ниже. Прошёл всего год с их последней встречи: что-то не думается, что он мог сильно поменяться за это время. Томми, вот, вообще не изменился: может, лишь в щеках раздобрел да сменил бомбер со школьного на университетский — проскочил, сука, по спортивной стипендии, и как ему удалось?.. — Ага, да, он самый, — с кислой заминкой отвечает Стив, ещё не зная, чего ожидать от бывшего кореша. Томми… из тех, кого называют скользкими и одновременно липкими. Скользкий, потому что ему любая херня сходит с рук и он, сука, прекрасно об это в курсе; липкий, потому что он определённо знает, к каким людям и в какой момент жизни прилепиться. Когда они были друзьями, Томми не просто этого не скрывал — он гордился этими качествами. Мол, такой вот он ушлый, хитрый и пронырливый, хочешь жить — умей вертеться!.. На секунду по горлу прокатывается спазм — аж тошно от того, что в то время и сам Стив считал эти качества завидными. Наглость, дерзость, умение брать своё и чужое — сейчас на это без содрагания не взглянешь. Впрочем, содрагания в Томми никакого нет. Он, разглядев Стива во всех мельчайших подробностях, вскидывает прямой взгляд в глаза — в нём тоже будто чувствуется неприятный отклик пустоты — жуёт немного губы, покачивается на месте, словно ждёт чего-то. А затем — шагает на него. — Да чо ты заморозился-то!.. — распахивает по-приятельски руки Томми и сам ловит своей ладонью ладонь Стива, зависшую в воздухе, жмёт некрепко, по-старому тепло, затягивает в объятья. — Пиздец, будто вечность тебя не видел! Привет!.. Что. За. Хрень. Стив и вправду как замороженный: он ожидает колкости или подъёба по старой памяти, на худой конец ироничного комментария про себя, но ничего этого не следует, он лишь качается вслед за чужим импульсом, как болванчик, с громадным запозданием падает подбородком на чужое плечо, чувствует вкрадчивые хлопки по лопаткам. Сам руку, чтобы в ответ похлопать по плечам, не поднимает — смотрит оцепенело в асфальт под ногами. И лишь когда Томми отстраняется, он моргает удивлённо, хмурит в ещё большем непонимании брови. — А… — Стив не сразу собирает слова в кучу, подпирает себя для основательностью рукой в бедро, смотрит в лучащееся неподдельным счастьем лицом Томми напротив. — А ты… чего тут?.. — А, да на каникулы к родокам прикатил, — по-простому отмахивается он и впервые за встречу как-то зябко-неловко засовывает ладони в задние карманы джинс. — Вот решил прошвырнуться по улице, посмотреть, чего поменялось… А ты чо как? Работаешь тут?.. Стив с заметным тупежом оглядывается за плечо вслед за его взглядом на видеопрокат. — А, да, типа того… Осознание так и не укладывается в голове: Томми, объятия, Хокинс, 1986 год. Такое чувство, будто многое из того, что Стив помнит, просто вырезали из хронометража жизни: не было никакой срани из потустороннего мира, не было Нэнси и Джонатана, Билли, не было Робин, Дастина… не было Эдди. Он так и общался до конца старшей школы с Томми и Кэрол. Остался при звании короля школы, не общался с гиками, его жизнь мирно и спокойно течёт так же, как и текла. — О-о-о, зачёт! — отклоняется назад Томми, резко вырывая руку из кармана джинс и покачивая указательным пальцем на Стива. — Чо это, значит, могу стрелять киношку за бесплатно, да?.. Не отмирающему от тупежа лицу Стиву уже некуда усложняться. — Ага. Становись в очередь, — фыркает он в более здоровой иронии. И Томми — прям как в стародавние, ей-богу — покатывается своим гиеньим смешком, шлёпает Стива по плечу, будто он отмочил знатную шутку. Стив так же инертно покачивается от лёгкого точка, как и от объятий — провожает только долгим взглядом это странное движение по себе. Что. Блядь. Происходит. Может, и хорошо, что Стив не поступил в колледж — похоже там промывают мозги и вырезают целые куски памяти, раз Томми ведёт себя так, будто они по-прежнему кореша. — Что вообще нового, рассказывай давай!.. — разводит наконец руками Томми, до конца отыграв свой смех. — Был же этот, молл, его снесли что ли?.. О чёрт. Стив и забывает, что Томми уехал в колледж до того, как… Лицо Стива наконец проясняется, изламываются чуть жалостливо брови. Томми, может, и гондон, но так откровенно забывать про смерть он точно не может. Тот смотрит распахнутыми и чистыми глазами — не врёт. — Ты не знаешь?.. — Чо? О чём?.. Тут уже требуется вторая рука на бедре, шарканье кроссовкой по асфальту в переносе веса на другую ногу. Стив оглядывается на город, обводит внутри рта зубы языком, подбирает слова. — Охереть… Это выдыхает Томми уже в тачке у Стива: откидывается головой на подголовник, уставляется слепым взглядом в потолок салона. Стив, сидящий за водительским, вскидывает невысоко брови, говорит невзрачное “да-а-а…”, но на большее эмоций не хватает — блуждает взглядом между коробкой передач и ключами в зажигании. Странно рассказывать про газетную версию произошедшего — это будто игрушечный домик, пластмассовый и невнятный, непонятно, как реальные люди могли бы в него поместиться. Томми недолго зависает взглядом в потолке: дёргается, порывисто лезет потереть лоб разводом большого и указательного пальца, сгорбливается, промаргивается от шока. — Нет, мне, конечно, родаки говорили, что всё по жопе, хорошо, что уехал, но чтобы так… — выдыхает и так и смотрит округлёнными глазами в прострацию. — Харгроув?.. Бля, поверить не могу, он же был здоровый, как лось, что угодно нагнуть мог!.. — Ну, пожар сложно нагнуть, — эхом откликается Стив, вяло приподнимая пальцы со своего колена. — Я думал, ты знаешь, ну, там… ты же дружил с ним последний класс, думал, списываешься или созваниваешься… Томми, проморгавшись, накрывает лицо ладонями, оттягивает с тяжестью их вниз вместе с нижними веками — стонет уставше. Откидывается обратно на спинку. — Ну, дружбой это хер назовёшь… — выдаёт он глухо. Затем резко отнимает ладони от лица, хлопает себя по ногам, промаргивается снова в сторону. — Не знаю, чел, мы просто… тусили немного вместе и всего. Билли ни с кем не корешился, сам себе на уме был. — А так было и не сказать… — в голос невольно просачивается застарелая обида в прикуску с саркастичным трухлявым смешком. Томми качает головой на подголовнике в его сторону. Наверное, это первый раз за много лет, когда они сталкиваются осмысленным взглядом глаза в глаза. Стив тут же укалывает себя тем, что тема для таких слов не подходящая — в конце концов, Томми только узнал о том, что его бывший знакомый погиб, затем и знакомую девчонку из поддержки зверски убили. Не тот случай, когда следовало бы вспоминать старые склоки между собой. Он уже хочет качнуть головой и перевести бегло тему, но Томми неожиданно говорит первым: — Да, знаю… Прости. Стив оглядывается удивлённо, нахмурив брови. Не то чтобы Томми можно было полностью разбить плохими новостями, но всё же чёрствым сухарём он никогда не был — скорее, им больше управляли сиюминутные эмоции, порывы, он как резко вспыхивал, так и мгновенно печалился. И сейчас, глядя в его ровное от излишних эмоций лицо с прямым взглядом глаза в глаза, Стив вспоминает это, отрывает с подкорки памяти. Он дружил с Томми без малого семь лет. Проходил огонь, воду, медные трубы, вместе творил дерьмо, вместе и утешался с ним от провалов. Несомненно, Томми был тем ещё говнюком, но всё же… он, как и любой человек, не был абсолютным злом во плоти. Уж после Векны Стив это хорошо понимает. Они были просто тупыми подростками: заносчивыми, горделивыми, взбалмошными, желавшими быть лучше других. Он вдруг видит в этом рябом и знакомом до боли лице того пацана, который неожиданно повернулся к нему за партой и предложил прогулять — Томми тогда, вообще-то, был пухлым и один из передних коренных зубов у него не до конца вырос, поэтому улыбка у него была как частокол. Не были они тогда ни крутыми, ни пиздатыми — просто пацанами. И вся обиженная спесь медленно оседает, как пивная пена на дно бокала. Стив смотрит ему в глаза — долго, растерянно — а Томми… едва заметно выгибает в сложной эмоции брови, но тут же отворачивается. — Знаю, дерьмово звучит, — вяло-неохотно проговаривает он, начиная постукивать костяшкой пальца по бардачку напротив, как и раньше любил это делать в редкие моменты искренности. — Я… типа, не горжусь тем, что делал тогда. Просто… чёрт, я так был зол на тебя из-за этой тупой Нэнси… Стив моргает, качает непонимающе головой. — Мы посрались из-за неё один раз, я назвал тебя мудаком, и ты потом… — Да не в этом дело, ну!.. — Томми вспыхивает, но сразу затухает: мотает головой, вскидывает взгляд на лобовое стекло в отчаянии и тут же оседает обратно на месте, начинает заново медитативно постукивать костяшкой пальца. — Не знаю, как сказать. Ты увяз в ней, а на меня забил. Ты начал меняться, подстраиваться под неё на кой-то хрен, и меня так это дерьмо злило… Ох, не знаю, чел. Я просто… Томми замолкает, нахмуривается, зависает взглядом в одной точке — ищет, ищет в себе ответ. Затем моргает тяжело и качает вяло головой. — Не знаю… Я просто хотел сделать больно тебе так же, как ты мне. Стив печально опускает взгляд. Сделать больно так же, как было тебе — да, эта фраза буквально управительница всей его юности. Стив притворялся, ассимилировался со своим окружением. Он перенял эту черту от запальчивого Томми — когда тебе выбивают глаз, выбей в ответ. У него ушло немало времени, чтобы понять, что биться ни с кем он не хочет и на самом деле эти тупорылые ответки оставляли в нём большую дыру, нежели просто… принятие. Стиву не хватало его, принятия — во многом. Он бесконечно бил-бил-бил, потешался, а когда оглядывался на людей позади себя, совсем запуганно внутри признавал, что легко бы оказался на их месте, поменяйся расклад сил. Так в итоге произошло — расклад поменялся. Нет никакого короля Стива — есть лузер Стив. И вообще-то… Стив счастлив. Конечно, иногда приятно вспомнить прошлое, когда он был на пике, но и нынешнее ни капли его не разочаровало. У него есть отличные друзья, понимающие, с которыми можно поговорить по душам. У него есть работа, хобби… У него есть Эдди. Странно, конечно, говорить о нём, как о каком-то предмете, когда сам Эдди — как птица в небе, но ведь он и вправду у него есть. С Эдди он открыл в себе то, что никогда бы не смог открыть с друзьями. С ним он говорит о том, о чём даже сам с собой не всегда решается обсудить. С Эдди Стив… живёт и проживает каждое чувство сызнова. И если бы Стив продолжал, как и раньше, бить в ответ, он бы никогда не позволил Эдди к себе приблизиться. Из-за страха, из-за трусости — просто из-за того, что не готов принимать ничего нового. Стив бы остался притворщиком. Навечно. — Ну… — наконец через паузу говорит Стив, поскольку тянущаяся пауза всё больше обрастает ненужной горечью. — Ты сделал мне больно. Томми оглядывается — напряжённо, зажато, так до боли откровенно, что Стиву даже смешно, как у себя в голове он однозначно его окрасил в тёмные оттенки из бесчеловечности. Твою мать, а: дружили семь лет, потом быканули и обозлились друг на друга как бешеные собаки. Стив невесело дёргает уголком губ, жмёт плечом. — Ты устроил мне пиздец какой напряжённый выпуск, — посмеивается печально. — Меня бросила девушка, мой лучший друг нашёл себе нового кореша и начал травить меня вместе с ним… Да, больно было, Томми. Было так больно, что я экзамены практически все завалил. Томми виновато гнёт брови, поджимает кисло губы, опускает взгляд в пол. Он добился своего: им обоим было больно, и чужая боль никак не уменьшила свою собственную. Таков результат притворства. Следует пауза. А затем, вдруг поморщившись на случайную мысль, Томми резко бьёт кулаком по приборной панели. — Блядь, мы же так мечтали сдать эту херню и пойти вместе в колледж!.. — выколупывает внезапно из памяти и поверженно откидывается на спинку кресла, качая головой. — Сука, я когда увидел, что ты не сдал — я так выбесился!.. Думал: “Сука, Стив, да хули ты раскис, как тёлка!.. Мы же хотели вместе, а ты!..”. Чувак, я так расстроился, хотя и ходил с еблом-кирпичом тебе назло!.. Как же так-то, а?.. Стив от внезапности этого флэшбека прыскает неожиданно для самого себя смешком. Точно: Хейс и Харрингтон идут в колледж, чтобы из двух “Х” сделать настоящее “ХХХ” — лютое порево этой жизни. Эта их шутка настолько тупая и идиотская, что слёзы от истерического смеха сами лезут на глаза. — Не знаю, может, меньше доёбывать меня надо было!.. — начинает заливисто ржать Стив, падая лицом на руль, пока Томми, сначала неловко гыкая, тоже начинает содрагаться от истерического рядом. — Сука, ты же виноват в том, что я не сдал, придурок, блядь!.. — Я думал ты стиснешь яйца в кулак и выебнешься мне назло!.. — одним ржущим тонким голосом парирует Томми, но едва может дышать в просветах между словами. — Вдруг заучка Нэнси тебя успела натаскать!.. Дебил, блядь, ходил как гусь гордый и одинокий, сука, въебал бы мне разок и дело с концом!.. — Да как тебе въебать, ты же за Билли прятался!.. — Ну ща не попрячусь, давай въёбывай!.. Они ржут, содрагаясь и скрючиваясь, минут пять — их просто колотит в этой облегчающей истерике, как идиотов, как двух десятилетних мальчишек на задних партах под строгим взглядом училки. Томми, не прекращая ржать, начинает долбить Стива ладонью по лопаткам — Стив и отвыкает, ни Робин, ни Дастин не могут его с такой залихватской силой ебануть от приступа ржача. Только разве что… Эдди. Отсмеиваясь, Стив с облегчением откидывается на спинку своего кресла — аж промакивает уголки глаз пальцем, настолько его пробрало. Как бы он ни был зол на Томми, всё же это были весёлые времена. Мудацкие, но весёлые. Томми, сверкая такими же влажными глазами, лежит головой на приборной панели, смотрит искоса прищуренно на Стива с широкой улыбкой. — Ну так въебёшь или нет?.. — Пошёл ты на хуй. — Фу, обиделся. Давай, перееби мне хорошенько, Харрингтон, чай, заслужил. — Да не хочу я тебе въёбывать!.. — уже в расслабленной манере фыркает Стив, смешливо нахмурившись, и опускает на него глаза. — Отвали! Томми хмыкает с нестираемой улыбкой на губах, смотрит не моргая. — Как же я скучал по тебе. Мгновение и — ёкает. Блёкнет улыбка в уголках губ, расслабляются брови. Стив слышит это, понимает смысл — но чувства царапаются чем-то иным, странным. Томми смотрит на него исподлобья — озорно, смешливо, долго. Эти его веснушки по всему лицу делают из него сраного лиса или дьявола, который специально выводит из себя. Стив пробует инертно выдавить обратно обычную улыбку — не выходит. Чуть хмурит брови, будто спрашивая “чо за дела?” — Томми не отводит взгляд. Наконец, Стив смаргивает странность, мазнувшую грудь изнутри, и выдавливает с квёлым смешком: — По Кэрол лучше поскучай, придурок. Как она, кстати? Вы же вместе в один колледж поступили. И улыбающееся гипнотически лицо Томми в момент меняется. Стирается улыбка, как тряпкой по доске, пустеют глаза. Томми отворачивается, поднимается с приборной панели и уже не так весело откидывается следом на спинку. Стив смотрит непонимающе в его профиль, нахмуривается вопросительно. — Да нет никакой больше Кэрол. Расстались. А вот это новость удивительней пожара и убийств в Хокинсе — Стив откровенно удивлённо вскидывает брови. — В смысле?.. Что случилось?.. Томми поводит неуютно плечами, морщится и нехотя отбрякивается: — Да там… случилась ситуация, кароч. Проехали, — он не даёт и секунду осознать свою реакцию на это, проскакивает тему, как на двести миль в час, и поворачивается уже всем собой к Стиву, набрасывает обратно на лицо улыбку, заглядывает в глаза. — И так, раз вмазать ты мне не хочешь, предлагаю следующее: мы сейчас едем в магазин, я в качестве извинения закупаюсь там ку-у-учей пива, и мы едем бухать до утра, как в старые-добрые. Ну что, как идейка?.. У тебя же не было планов на вечер, а, казанова?.. Стив, едва успев осознать, что самая долгоиграющая пара на его памяти распалась просто из-за какой-то “ситуации”, будто резко ныряет в чан с холодной водой. Он планировал поехать к Эдди. Правда, сам Эдди не то чтобы его ждёт… Но всё же. Стив заминается, приоткрывает рот в начале какого-то ответа, но из гортани — ни звука. Лишь смешок: короткий, инертный, сглаживающий, выгрызающий паузу для подумать. Томми смотрит на него с выжидательной улыбкой. И Стив сдаётся. Да, действительно сдаётся — он так часто сдавался на милость своим дружкам в прошлом, что и не счесть. А сейчас это даже безобидно: просто выпить пива, закрепить мир, в конце концов, они уже не те зарвавшиеся подростки. И никто из нынешних ребят Стива об этом не узнает. Стив моргает, качает самому себе головой и всплёскивает с колена ладонью. — Ну… Чёрт тебя, погнали. — Вот это я понимаю!.. Давай, Харрингтон, бухать до утра! — Не-не-не, мне на работу завтра. Давай-ка в меру. — О-о-о, что я слышу?.. Это что, взрослый дядя Стив?.. Погоди-ка, а я точно не с мистером Харрингтоном еду пить?.. Что произошло в этом грёбаном Хокинсе всего за год?!.. Да много чего произошло, так в трёх словах и не перескажешь. Прокручивается ключ в зажигании, взрыкивает двигатель, и машина Стива выруливает плавно с парковки позади видеопроката. И с тем, с кем Стив и не планировал коротать вечер — с Томми, мать его, Хейсом.