The Flame of Ice

Без пяти девять. В кабинете ни звука. Только электрическое потрескивание неоновой лампы, клубок из задержанных выдохов и вязкая тишина, в которой сердце Зейна отсчитывает удары, будто каждая секунда – это шаг к самому краешку бездны. Он сидит на краю кушетки, напряжённый, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент, и не знает – ждёт ли он пациента… или того, кто вот-вот изменит всю его жизнь. Потому что уже изменил. В 20:59 дверь открывается. Без стука. Сайлас – как всегда немного "слишком": чёрная рубашка, оттеняющая белоснежную кожу, распахнута до солнечного сплетения, а кожа под ней словно источает жар самой жизни. Фирменная хищно-ленивая полуулыбка освещает полумрак кабинета, кажется, сильнее единственно включенной тусклой настольной лампы, но в кроваво-красных глазах нет ни намёка на игру. Только пульсирующая решимость, за которой скрыт голод. В любом из смыслов. Он сгорал от нетерпения тоже. – Ты правда ждёшь меня, – голос низкий, мягкий, бархатных вибраций полный. – Я не ошибся. – Раздевай...тесь и садитесь, – Зейн физически не может посмотреть на него. Поэтому направляется к своему столу за фонендоскопом, ещё больше отворачиваясь от ночного визитёра. Опасаясь, что даже одного взгляда хватит, чтобы поддаться. – Мне нужно обследовать сердце. – И душу? – Сайлас усмехается, стягивая с шкафообразных плеч дорогущую шёлковую ткань слишком медленно, слишком… осознанно-соблазняюще. Зейн касается груди исключительно холодной металлической головкой фонендоскопа, исключая любой намёк на физический контакт. – Я не буду резонировать с вами. Пока, – его голос твёрд, но между строк будто прячется разлом. – Ты можешь перестать делать вид, будто тебе это не нужно? Мы лечим друг друга, Iceman, ты это знаешь. Не верю, что для тебя по-другому. – Это не метод лечения, Сай...лас. Это… слишком опасно. Зейн не мог позволить себе чувствовать. Его сердце тут же покрывалось инеем, а холод растекался по сосудам, заполняя собой каждую клеточку насквозь промёрзшего тела. Он проклят. Или… одарён, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Внутри него лёд. Настоящий. Живой. И чем больше Зейн чувствовал, тем глубже лёд разрастался. Влюблённость, сострадание, влечение, ярость, нежность – всё заканчивалось одинаково: болью в груди, судорогами, онемением и ещё большим холодом, даже когда казалось, что холоднее уже быть не может. Зейн уже не помнит, когда ему было просто тепло. Он стал избегать чувств. Закрываться. Сдерживать себя. Даже выбрал профессию, где все движения, решения, эмоции должны быть под холодным контролем. И теперь, каждый раз, когда кто-то касается его слишком близко – физически или эмоционально — лёд внутри начинает расти. Как будто хочет защитить своего носителя, но при этом вырвать из него всё живое. Казалось, если Зейн будет чувствовать всё сразу, тогда, кажется, просто умрёт. И теперь – Сайлас. Как призрак крошечной надежды, которую обрести так страшно, потому что страшно – потерять, разочаровавшись в одночасье. – Твой лёд убивает тебя, верно? – голос Сайласа становится мягче. – И я тот, кто может избавиться от него, не разрушив тебя целиком. – Что, если мы оба сгорим? – Зейн впервые поднимает на него внимательный взгляд пронзительных тёмных глаз. Смотрит слишком долго, до дрожи. Проникая глубоко, потому что тот впускает его, открывается навстречу. Сайлас не отвечает. Только медленно поднимается с кушетки и приближается как неизбежный прилив: медленно, неотвратимо, без паузы и разрешения. Теперь они стоят вплотную, почти соприкасаясь лбами. Их дыхание встречается где-то посередине – на острие ножа, словно невидимый водоворот из тепла и холода. Один – пылающий, другой – промерзший до ледяного хруста. Воздух густеет настолько, что им, кажется, можно было бы утолить жажду, вот только их взаимная жажда требует большего. – Что, если мы оба сгорим? – повторяет Зейн еле слышно. – Тогда это будет самое правильное пламя из всех возможных, – шепчет Сайлас, и от этого шёпота подкашиваются ноги. Всего лишь лёгкое касание ладоней. Но в этом касании – вся Вселенная, вспышка Сверхновой и разгадка тайны бытия. Тело Зейна отзывается сладкой болью: лёгкие теряют воздух, а сердце совершает кульбит – глухой, неуверенный, инородный. Будто вспоминая, каково это: биться не ради жизни, а из-за кого-то. Резонанс ощущается мощным чрезмерно, как солнечный взрыв в совершенно крошечной комнатке. Этого слишком много. Волна энергии проходит по нервным окончаниям, будто электрическая змея, жалящая всё на своём пути и оставляющая после себя шрамы из света и пламени, как треск и шипение раскалённого металла, упавшего на снег. Невыносимая симфония – гармоничная, но способная разрушать. Сайлас вдыхает резко и прикусывает губу, едва удерживая равновесие. Даже он, пылающий, пульсирующий, безмерно сильный, кажется сломленным этим колоссальным выбросом взаимной энергии. А Зейн… Одёргивает руку, как от раскалённой плиты. Отскакивает как можно дальше, врезаясь спиной в противоположную стену. Паника в его сверкающих яростью глазах – ледяная, смертельная. Причиняющая боль. – Больше никогда не прикасайся ко мне! – его голос срывается на крик, ломаясь где-то в середине фразы. Сайлас застывает, опустошённый его реакцией. Его грудь тяжело вздымается от ударной дозы Эвола. Он сам ещё не успел отдышаться, ещё не осознал, что произошло мгновение назад, – и вот теперь за одну бесконечную секунду рушилось всё, на что он потенциально посмел надеяться. Эта красивая целительная ледышка ускользала от него сквозь пальцы. – Я… послушай, Зе... – Ты не понимаешь! – перебивает доктор с интонацией, власти и доминации полной. Вены на его шее пульсируют от напряжения. Он выглядит так, будто сейчас способен либо разрушить весь мир, либо разорвать себя изнутри. — Ты вторгся в мою ледяную тюрьму в попытке сломать меня, Сайлас! – он отчаянно бьёт кулаком по шкафу. – Этот холод – часть меня, вдруг без него я… исчезну. Растаю. Испарюсь в этом… твоём огне. Ты думаешь, я сам выбрал быть таким? Нет. Я просто не могу быть другим, это не выбор. Вселенная просто не дала мне выбирать. Он отворачивается к стене и только тогда позволяет одной капельке – прозрачной, почти невидимой – скатиться по щеке и упасть снежинкой на менее холодный кафельный пол. – Я боюсь потерять себя. Мой лёд – не красивая поэтическая метафора. Это стена, сдерживающая моё "я" от раскола на части. Он мучает, терзает, отравляет меня, но и спасает тоже. Сайлас снова делает шаг вперёд. Голос его становится ниже, тише, звучит почти как молитва. Он готов сказать, сделать что угодно, лишь бы заполучить этот мучительно сладкий холод, ощутить его снова внутри себя. – Позволь мне стать тем, кто соберёт тебя заново. Пусть я сгорю рядом. Лишь бы ты перестал мёрзнуть один. – Уходи, – шепчет Зейн твёрдо, но без угрозы. – Пока я ещё могу тебя оттолкнуть. Но Сайлас не уходит. Он подходит ближе. Молча. Бесшумно. Медленно поднимает руку. Касается нежно, не навязчиво, не с жаждой – а бережно. И Зейн поворачивается прежде, чем успевает осознать. Их пальцы соединяются. На этот раз по-другому. Не случайно, не попытке доказать что-то или оттолкнуть. Вторая ладонь Сайласа ложится Зейну на грудь. Туда, где давно не живёт ничего, кроме холода. И резонанс возвращается не взрывом, а медленным, щемяще-прохладным теплом, струящимся под кожу. Как солнце, медленно поднимающееся над белым замёрзшим озером. На этот раз лбы соприкасаются. А потом – губы. Не потому, что кто-то хотел поцелуя, а потому что поцелуй захотел (и стал) таким правильным шагом, таким естественным. Не потому, что должен. А потому, что больше нельзя не поцеловать. Будто немая исповедь всем напряжённым телом. Губы Сайласа горячи и терпки как вино, которое обжигает горло. Губы Зейна сначала прохладно-осторожные… но потом, начиная плавиться о объятиях нежного пламени, начинают таять. Язык Сайлас жаден, но не груб. Он проникает, находит, вкушает. А Зейн – отвечает, наконец-то. Со всей накопившейся тоской, невысказанной яростью, долгожданным облегчением. То, что ни оба не могли выразить словами, вдруг становиться таким кристально очевидным. Руки Сая блуждают по телу Зейна, будто стремясь запомнить твёрдые изгибы на ощупь. Это будоражит, отталкивая всякое смущение и прежние страхи. Обоих бросает в дрожь: не от холода, даже не от страсти – от нынешней невозможности прежнего одиночества и разделённой – теперь на двоих – трагедии. Эволы – сияют в резонации, под кожей, разнося по венам чистейший экстаз. – Только один раз… – шепчет Зейн, прерываясь на судорожный вдох. – Если ты сам в это веришь, – едва слышно выдыхает Сайлас, возобновляя поцелуй. Вся Вселенная снова сужается до одной комнаты. До двух тел, сплетающихся не только физически, но объединяющих свет и тьму, лёд и пламя в неистовом желании исцелиться. И исцелить. Зейн больше не контролирует ничего. Но, впервые за многие годы, он чувствует себя живым.