Да будет воля твоя

.·: *¨༺ ༻¨*: ·.

Под сопровождение скрежета цепей, сковывающих запястья, и улюлюканье толпы, уже наводнившей главную площадь столицы, заключённые бредут ровным строем к месту, которое, как сказал конвоир, церемониймейстер специально отвёл для них. Никто из бывших чиновников, аристократов и полководцев не смеет поднять головы — боятся увидеть ненависть, которую сами же и посеяли в сердцах завоёванного народа. Минги хоть и готов принять последствия своих поступков, но выделяться не желает. Он просто переставляет ноги, не сбивая общего ритма, и несмело оглядывается по сторонам, надеясь увидеть хоть что-то, что может рассказать о том, как мятежники отвоевали столицу. Вот только ни крови, ни гари, ни растерзанных тел королевских солдат — ничего, что могло бы внушить назидательный ужас и утрировать триумф. — Куда их? — спрашивает конвоир у подошедшего к нему командира. — К вратам святилища. Эти слова заставляют Минги наконец поднять голову и увидеть, что для церемонии рукоположения Его Сиятельства было выбрано Главное Святилище Сияющего Престола. Точнее то, что от него осталось. Оно было не просто разрушено. Оно было растерзано королевскими солдатами, как последний оплот вольнодумства, которое они хотели искоренить. Некогда величественное здание из мрамора, с высокими сводами и витражами необыкновенной красоты, которое Минги удалось увидеть во всем великолепии во время взятия столицы, теперь представляет собой гигантские, почерневшие от копоти руины, вздымающиеся к небу, как скелет исполинского зверя. И на этих руинах, на том самом месте, где должна стоять статуя Светлейшего, теперь возведен временный помост из грубых досок. Минги впервые видит разрушенное святилище с такого ракурса, оттого и замирает, поражённый отчаянием, которое внушает один его вид. За своё промедление он получает толчок в спину, и в следующее мгновение вся шеренга, скованная одной цепью, чуть не падает на мостовую. Блаженные встречают эти неуклюжие шатания злорадным гоготом, который эхом разносится во все концы площади. Кто-то не стесняется плюнуть в их сторону, а бывшему наместнику прямо в лицо прилетает ком грязи, из-за чего тот постыдно взвизгивает. Минги лишь крепче сжимает челюсти — ему плевать, в каком статусе они здесь находятся, ведь он хочет хоть одним глазком взглянуть на человека, который собирается заново возвести государство, что должно было почивать в руинах. Пленников заставляют остановиться у разрушенных врат святилища и повернуться лицом к помосту. Глядя на то, какой отсюда открывается вид, Минги спешит подметить, что места им выделили почётные. Только они не гости, а узники, которых после церемонии, скорее всего, казнят на том же самом помосте, чтобы закрепить в памяти то, как захватчики были повержены. Мысль о том, что сейчас он может доживать последние часы, Минги не ужасает, а заставляет поднять глаза и с жадностью вглядываться в каждую деталь, ознаменовывающую столь важное событие. Над помостом развевается знамя — простое белое полотнище с вышитыми золотой нитью лучами благодати Светлейшего. Оно сверкает в ярком свете солнца, выделяясь на фоне почерневших камней. По волне взволнованного гула Минги понимает, что вот-вот что-то начнётся. Не проходит и пары мгновений, как о его правоте объявляет чистый и протяжный звук горна. Стоит тому умолкнуть, как где-то вдали начинает петь хор. Тихо, почти призрачно. Благодаря высокому росту Минги удаётся увидеть, что с противоположного конца площади прямо к ним с торжественной медлительностью движется процессия. Толпа с благоговением расступается перед шествующими, как воды перед ладьёй, позволяя им беспрепятственно двигаться, и чем ближе процессия подходит, тем отчётливее можно расслышать красивый гимн, посвящённый спасительному Свету. Впереди Минги видит детей в белых одеяниях. Их осунувшиеся из-за нужды и голода лица озаряют своими прекрасными улыбками всё вокруг. За ними идут монахи и священнослужители, которым чудом удалось уцелеть, ведь войны короля были особенно жестоки к духовенству Сияющего Престола. В своих руках они несут свитки и реликвии, сохранённые ценой невероятных усилий. За их спинами Минги видит старца в простых, но безупречно чистых одеяниях, но его внимание привлекает не одухотворённое лицо или живость походки, а то, что он несёт на подушке из тёмно-синего бархата. Перламутровая сфера, отнятая у Светлейшего и переданная его врагам ради, как оказалось, совершенно пустой мечты. Переливы и блики, которыми играет на её поверхности солнце, завораживают. Минги провожает её внимательным взглядом, когда старец проходит мимо пленных, и мечтает хоть на миг коснуться воспоминания о том самом дне. Когда спина шествующего скрывает от взора сферу, он наконец переводит взгляд туда, откуда доносятся восхищённые вздохи, и видит, как в окружении молчаливых стражников в небесно-голубых плащах мимо склонившего головы народа идёт Он. Весь мир, некогда существовавший вокруг Минги, сжимается до очертаний высокой стройной фигуры, облачённой в струящиеся белые одежды. Их лёгкость и мерцание золотых нитей, которыми вышиты лучи и священные символы, заставляют на миг подумать, что на землю сошёл Сам Светлейший. Большее сходство со статуей божества ему придаёт покрывающий голову и скрывающий лицо в глубокой тени капюшон. Народ может лицезреть только руки, сложенные в молитвенном жесте, — длинные пальцы, слишком утончённые для крестьянина или ремесленника. Понтифик шагает легко, почти невесомо, словно идёт не по каменной мостовой, впитавшей кровь и крики его подданных, а по утренней росе. Дети и священнослужители останавливаются у основания помоста, в то время как старец со сферой поднимается по ступенькам и занимает место рядом с людьми, появление которых Минги не успел увидеть. Судя по одеяниям и достаточно молодым лицам — это новое верховное духовенство Сияющего Престола. Последней на ступени деревянной лестницы, ведущей на помост, ступает нога Его Сиятельства. Каждый его шаг не просто разносится эхом в гробовой тишине площади, а отзывается в груди самого Минги ухающим ударом о рёбра. Взойдя на помост, будущий понтифик поворачивается к собравшимся на площади, позволяя солнечному свету, пробивающемуся сквозь разрушенные стены и расколотые колонны, окутать силуэт дивным сиянием. Толпа ахает от великолепия представшей перед ними картины, а Минги замирает, забыв, что он — неверующий, закованный в кандалы и ожидающий своей участи. На короткое мгновение ему кажется, что есть что-то знакомое в изгибе худощавых плеч, но эти мысли уносятся, подобно пугливым птицам, стоит мужчине в белом раскинуть руки в жесте, одновременно благословляющем и объемлющем всех присутствующих. Тишина на площади становится практически осязаемой. Даже ветер стихает, затаив дыхание. Сотни, а может, даже тысячи глаз, до краёв наполненные болью пережитого и надеждой на грядущее, прикованы к тому, кто смог их освободить. Солнечные лучи тоже устремляются к Нему и превращают простые одежды в сияющие ризы. Тень от капюшона, всё ещё скрывающая лицо, — единственное, что остаётся на Его светлом облике. — О, стоящие у подножия Сияющего Престола! — Чистый и невероятно мощный для такой хрупкой фигуры голос разносится над руинами без усилий, подобно колокольному звону: — Как я рад видеть ваши обращённые к свету души! Они — доказательство того, что Светлейший слышал все молитвы, произнесённые на этих выжженных захватчиками землях. — Молитвы о понтифике-спасителе, — потрясённый собственным открытием шепчет Минги. — В свою очередь, — говорит понтифик, понижая голос. — То страшное нашествие — свидетельство того, насколько сильно мы извратили волю Светлейшего. Согретые лучами его безграничной любви, мы возгордились и вместо того, чтобы приобщить к этой любви наших соседей, решили поставить себя над ними. За что поплатились кровью. Он говорит ровно, не повышая голос, но каждая фраза бьёт в самое сердце. В толпе слышны робкие всхлипы и рыдания, которые растрогавшиеся спешат унять. — Ослеплённые тщеславием, мы чуть не потеряли эту благодать, но… — Он делает паузу, будто хочет показать глубину трагедии, которая могла произойти. — Но благодаря неустанным молитвам многомилостивый Светлейший дал нам второй шанс на то, чтобы вернуться на путь Света. Повернувшись к пленникам, понтифик добавляет: — Чтобы начать новую жизнь. И пусть лик скрыт тенью, Минги отчего-то уверен, что Он смотрит именно на него. — Сегодня, — понтифик снова обращается к народу, — на этих камнях, омытых слезами и кровью наших братьев и сестер, на этих руинах, ставших алтарем нашей непоколебимой веры, воля Светлейшего находит новое воплощение! Не для мести! Но для справедливости! Для очищения! Для начала новой эры Света, изгнавшей тьму из наших душ! Он замолкает, позволяя тишине проводить эхо последних слов. Безмолвие длится одно долгое мгновение, а потом из толпы вырывается пронзительный крик: «Слава Его Сиятельству!». Его тут же подхватывают другие, третьи, и вот уже площадь содрогается от радостного: — СЛАВА! СЛАВА ЕГО СИЯТЕЛЬСТВУ! СЛАВА СВЕТЛЕЙШЕМУ! Гул ликования мощной волной разносится по площади, прогоняя за её пределы все страдания и невзгоды, пришедшие вместе с королевскими войнами. Минги чувствует, как всеобщее волнение наполняет его изнутри, но поддаться ему он не имеет никакого права, поэтому продолжает жадно ловить каждое движение Его Сиятельства. Тот смиренно склоняет голову, внимая каждому крику обожания и веры, а спустя какое-то время поднимает вверх руку. И — о чудо! — толпа начинает стихать, возвращая на площадь почтительную тишину. — О, Светлейший! — громко восклицает один из членов верховного духовенства. — Мы собрались под лучами священной благодати, чтобы возложить на главу одного из твоих служителей Сияющий Венец. Он выходит вперёд и поднимает ввысь такую же бархатную подушку, на которой покоится сфера. Лишь по отблеску солнечных лучей Минги понимает, что на ней лежит скромный золотой венец. Нарастающий гул толпы даёт понять, что не он один замечает его, но вот тревоги в голосах расшифровать не может. — Прошу вас, не ропщите. — Его Сиятельство пытается унять волнение теплотой голоса. — Мы все привыкли видеть Сияющий Венец в том виде, в котором он изображён на главных статуях святилищ, но… То — венец Светлейшего. Возлагая его на головы наших правителей, мы приравнивали их к божествам. Я всего лишь человек, который берёт на себя обязанность защищать таких же людей, как и я сам, поэтому божественный венец мне не подходит. Прошу вас принять меня в той простоте, в которой я жил до сего дня, и позволить в этой простоте править. Почтительно склонив голову, Он медленно опускается на колени перед держащим венец. Капюшон слегка съезжает, но так и не открывает миру лица того, кто прямо сейчас принимает на себя тяжёлую ношу новой вехи истории Сияющего Престола. Член верховного духовенства поднимает венец высоко над его головой, обращаясь и к небесам, и к народу: — Видя непоколебимую веру, жертвенность и силу духа, явленные в годину величайших испытаний, внемля гласу народа и воле Самого Светлейшего… — Строго и празднично произносит тот. — …мы, уцелевшие хранители Света, возлагаем сан Верховного Понтифика на избранника, чей дух стал светочем во тьме! Прими же сан, Его Сиятельство, и веди нас к возрождению! Он опускает венец на склонённую голову и отходит, позволяя лучам засиять в его гранях. Фигура в белом поднимается с колен и распрямляется во весь рост, наконец представая перед собравшимися во всём могуществе сана. Его Сиятельство медленно поднимает руки ладонями вверх и громко произносит: — Да будет воля твоя! В его словах Минги слышит то до боли знакомое и необходимое, но в то же время невозможное. Оно ускользает быстро, впервые оставляя на своём месте не пустоту, а некое подобие надежды на ту самую новую жизнь, о которой говорил понтифик.

.·: *¨༺ ༻¨*: ·.

Когда золотой час проникает красно-оранжевыми лучами через маленькое окошко под потолком темницы, Минги слышит заветное: — Его Сиятельство желает тебя видеть. Соседние камеры давно опустели — заключённых по одному уводили на аудиенцию к понтифику, и обратно они не возвращались. Об их судьбе Минги ничего не смог узнать от стражников, поэтому не имеет никакого понятия о том, что уготовано теперь ему. Даже если встреча с Его Сиятельством — всего лишь мгновение, предшествующее отправке на эшафот, он с самой искренней благодарностью примет возможность оказаться столь близко к Свету. Капитан, пленивший когда-то Минги, теперь ведёт его по тайным коридорам. Его молчание и надменный взгляд заставляют физически ощущать острые шипы волнения. Бесчисленные повороты и длинные лестницы, наконец, приводят их к массивным дверям, перед которыми Минги уже приходилось стоять. За ними просторный зал, что совсем недавно слышал помпезные речи короля и ядовитые смешки опьянённых победой захватчиков. Когда двери с тихим скрипом отворяются, Минги кажется, будто всё это он уже видел раньше: свет заходящего солнца льётся через витражи высоких окон, окрашивая мраморный пол в золото и пурпур. На месте, где когда-то стоял трон наместника, теперь возвышается знакомый каменный силуэт — чудом уцелевшая статуя Светлейшего. Плетёная корона, длинные одежды и руки, в которых вместо сферы сейчас зияет пустота. Сердце сжимается, когда он замечает силуэт, склонивший колени перед статуей. — Опусти голову! — шипит капитан. — И не смей поднимать до тех пор, пока Его Сиятельство не позволит. Удостоверившись, что Минги выполнил приказ, он делает шаг вперёд и замирает в ожидании, когда Его Сиятельство закончит молитву. — Да будет воля твоя. Высокие своды мгновенно подхватывают тихие слова и разносят их по всему залу. — Ваше Сиятельство, — обращается капитан. — Пленник Сон Минги конвоирован для аудиенции. — Благодарю, капитан Ким! — В бархатном голосе слышна лёгкая улыбка. — А теперь, пожалуйста, освободите его от оков и оставьте нас. Всё тело Минги невольно напрягается, когда понтифик озвучивает просьбу. И, судя по тому, как мешкает капитан, тот удивлён не меньше. — Ваше Сиятельство, это небезопасно. Он — жестокий воин, которому ничего не… — Прошу, капитан, — мягко перебивает понтифик. — Вы как никто другой знаете, что я могу постоять за себя, не так ли? — Но… — Капитан. — В голосе правителя проскальзывает непримиримое упрямство. — Если Светлейший уготовал мне смерть от его рук в день рукоположения, то никто из нас не в силах это предотвратить. Ступайте с миром. Некогда им презираемое покорство воле Светлейшего сейчас вызывает у Минги ещё большее восхищение. Своими словами понтифик подтверждает силу собственных убеждений и правильность мыслей тех, кто выбрал его на роль главы Сияющего Престола. — Как пожелаете, Ваше Сиятельство! — Почтительно поклонившись, капитан подходит к сверлящему взглядом пол Минги. — Только попробуй коснуться хотя бы края ризы Его Сиятельства, я тебя лично четвертую, — шипит мужчина, нехотя расстёгивая наручники. Боль от резко хлынувшей к ладоням крови заставляет Минги сжать зубы. Он машинально начинает тереть онемевшие запястья, стараясь избавиться от неприятных ощущений. Скрежет петель и следующий за этим хлопок сообщает о том, что они остались одни. Но понтифик не спешит ничего говорить, будто выжидает, как долго Минги сможет бороться с непреодолимым желанием наконец поднять голову и увидеть лицо Его Сиятельства. Почувствовав на себе скольжение пытливого взгляда, он вдруг осознаёт всю неприглядность своего внешнего вида: рваная одежда, перепачканное лицо и запах темницы, пропитавший всё тело за дни заключения. «‎Жалкий!» — мысленно ругает сам себя Минги и жмурится от стыда. — Капитан Ким глубоко убеждён, что подданные королевства не достойны на меня смотреть, — раздаётся где-то рядом. — Но я так не считаю, поэтому можешь перестать изучать узор на полу. Если бы не безобидная смешливость в голосе, Минги бы непременно подумал, что над ним глумятся. В то же время, её присутствие никак не вяжется с величественным образом, который он видел на площади. Он вскидывает голову резко, из-за чего та начинает слегка кружиться. Когда у Минги всё же получается сосредоточить взгляд на собеседнике, он видит, что тот сменил одежды на более простые, но такие же струящиеся и светлые, а объёмный капюшон, к большому разочарованию, всё так же скрывает лицо. Понтифик стоит поодаль у небольшого столика и, слегка склонив голову, обращает внимание Минги на лежащий на нём предмет. Драгоценный перламутр переливается в золотых лучах так прекрасно, что дух захватывает. — Тебе знакома эта вещица? — спрашивает понтифик, указывая ладонью на сферу. Возможно, всё дело в волнении или длительном заключении в темнице, но Минги кажется, что в голосе Его Сиятельства слишком много знакомых интонаций. Но откуда? Слышал ли он их в просьбах о пощаде или молитвах — понять не может. Они такие близкие, и в то же время совершенно чужие. — Знакома, Ваше Сиятельство, — спешит ответить Минги. — Именно её я преподнёс королю, за что тот пожаловал мне имение и титул барона. — Получается, она сослужила тебе хорошую службу. — По правде говоря… Он осекается, напуганный теми откровениями, что чуть не сорвались с его губ, но потом переводит взгляд на статую Светлейшего и понимает, что терять ему больше нечего: — Кажется, она стала моим проклятием, Ваше Сиятельство. — Проклятьем? — удивлённо восклицает понтифик. — Разве может священная реликвия стать проклятьем? — В руках еретика ещё как может… Минги позволяет ухмылке скользнуть по губам. — Но вы же сказали, что получили за неё поместье. Разве это не великодушный дар? — В каком-то смысле — да, ведь я жизнь положил ради того, чтобы отделаться от клейма безземельного аристократа, но… Вместе с наделом я получил осознание того, что моему сердцу нужно совсем другое. — Минги тяжело вздыхает, вспоминая искры в тёмных глазах. — Но это другое ни король, ни Вы даровать мне не в силах. — А Светлейший? Вопрос застаёт врасплох, но ответ на него вырывается сам из уже приоткрытой створки души. — А вы часто просите его о возможности снова почувствовать тепло чужих губ? Стройное тело понтифика напрягается — похоже, что слова Минги тронули его душевный покой своим бесстыдством. Но это предположение разбивается о тихое: — Я такой же человек, капитан Сон, поэтому… Да… Часто. Ревностные последователи Света сказали бы, что непозволительно часто для того, кто отныне смеет носить Сияющий Венец. — Услышал ли Светлейший ваши молитвы? В словах Минги нет ни намёка на насмешку. Кто, если не Его Сиятельство, может ответить на этот вопрос, тем более после того, как решил поделиться чем-то столь сокровенным? — Много моих молитв оставалось без внимания Светлейшего, но эта… — Понтифик протягивает руку и начинает выводить узоры на гладкой поверхности сферы. — Кажется, он её услышал. Пока не могу судить целиком ли. Ответ вводит Минги в замешательство — неужто Его Сиятельство собирается пренебречь одним из обетов, которые дают монахи? Да, он сам смеялся над суровыми догмами и просил Юнхо бежать подальше именно от них, но сейчас речь не об еретике и послушнике, а о понтифике, поклявшемся быть примером для подданных земель, которые ему поручил Светлейший. Вынырнуть из мыслей заставляют тихие шаги, удаляющиеся к статуе Светлейшего. Сходство в одеждах и обличиях — колоссальное, единственное отличие — корона, указывающая на то, что тот, кто увековечен в камне, всё же главнее. Если бы кто-то незнающий спросил Минги о том, в ком всё же больше божественного, он бы без зазрения совести ответил, что в человеке, пытающимся что-то разглядеть в глубине каменных складок капюшона. — Ты можешь попробовать, — вдруг говорит понтифик. — Что попробовать, Ваше Сиятельство? — Попробовать попросить у Светлейшего о том, что нужно твоему сердцу. — Хотите, чтобы я стал на колени и помолился? Минги вопросительно выгибает бровь. Если Его Сиятельство ответит «да», то он тотчас усомнится в его благоразумии — вера, с которой надлежит произносить молитвы, не может вспыхнуть по щелчку пальцев в сердце того, кто совсем недавно её искоренял. Но если… — Нет, это будет лицемерием, капитан. — Качает головой понтифик. — Но ты можешь попробовать вложить в руки Светлейшего то, что было когда-то отнято, и, возможно, вместе с даром он выслушает твоё сокровенное желание. Минги переводит взгляд на сферу, лежащую на бархатной подушке. Если закрыть глаза и призвать на помощь память, то можно вообразить, будто бы не было тех месяцев тоски в стенах поместья, а сам он вот-вот обменяет на свою давнюю мечту не просто священную реликвию — единственную вещь, прикосновения к которой помогали вернуться в тот самый день, когда, как теперь кажется Минги, он впервые увидел самый чистый и праведный Свет. Он медленно подходит к столику и касается пальцами гладкой поверхности перламутра. Минги не стесняется своих перепачканных рук — никакая грязь не способна навредить святыне, уцелевшей в столь беспощадном нашествии. Он поднимает сферу, удивляясь её тяжести, возможно, всё дело в изнеможении, которое сейчас высвечивают на его лице радужные блики. Шаркающие шаги гулко отдаются в высоте сводов, аккомпанируя торжественному моменту. Пьедестал, на котором стоит статуя, невысокий, поэтому Минги без особого труда на него взбирается. Оказавшись лицом к лицу с каменным ликом Светлейшего, он упрямо вглядывается в темноту, будто перед ним не статуя, а понтифик, лицо которого он всё ещё хочет увидеть. В темноте ему чудится полный противоречивости взгляд того, кому пришлось пойти на кощунственную дерзость под страхом смерти и изъять сферу из рук Светлейшего. Этот взгляд заставляет что-то в груди Минги неприятно сжаться — это не страх, нет, это — раскаяние за то, сколько он разрушил и скольких погубил ради того, что казалось не бессмысленным. «Попробовать попросить у Светлейшего о том, что нужно вашему сердцу», — всё больше ощущающийся родным голос звучит в мыслях. И Минги пробует. Прячет свои искренние надежды в скрежете, с которым перламутр трётся о каменные ладони. В его просьбе надежда на прощение и невероятная тоска по теплу, которое за все эти годы постигло его лишь раз и то на пару ничтожных мгновений. Вставшая на своё законное место сфера замирает, ловя последний луч солнца и сияя изнутри мягким светом. Кажется, будто сама статуя преображается, наполняясь благодатью Светлейшего. Свет отражается от перламутровой поверхности и наконец озаряет некогда скрытые черты лица, практически оживляя каменное божество. Минги пытается сделать пару шагов назад, чтобы лучше рассмотреть завершённый образ, но совсем забывает об узкой ступеньке пьедестала. Сердце ухает вниз, когда он начинает терять равновесие, но спустя мгновение оно начинает колотиться о рёбра. Через истончившиеся одежды он чувствует крепкую хватку рук, удерживающих его. Его Сиятельство успел уберечь неуклюжего заключённого от болезненного падения на холодный мраморный пол, и теперь они стоят, застыв в неимоверно глупой позе. Их лица близко друг к другу, но в то же время далеко из-за преграды в виде складок капюшона. Почувствовав внезапный прилив азарта и смелости, Минги позволяет себе немыслимое — отодвигает струящуюся белую ткань, надеясь увидеть в глазах понтифика неукротимый Свет, хотя бы немного похожий на тот, что излучал лишивший его душу покоя послушник. Почему-то ему кажется, что нечто подобное есть у всех безумцев, что с жаром молятся о собственной смерти или голыми руками поднимают из пепла руины цивилизаций. Когда свет касается бледной кожи чужого лица, Минги цепенеет. — Ты…? — его голос вдруг срывается. — Я. Минги был прав: глаза напротив действительно до краёв наполнены ослепительным светом, но ошибся он в том, что такой можно разглядеть в каждом безумце. Именно таким горят глаза лишь одного конкретного безумца. — Капитан, только не говори, что спрашивал моё имя лишь для того, чтобы забыть. Красивые губы слегка расплываются в смущённой улыбке. — Нет, Юнхо, я спрашивал его для того, чтобы мысленно повторять каждый день. Первоначальная растерянность сменяется упоением, когда Минги подмечает, что румянец смущения в самом деле до безумия идёт красивому лицу Юнхо. За год, минувший с момента их разговора на лесной опушке, его черты стали резче и решительнее, а в уголках глаз залегли тени и изломы пережитого. — Как? — срывается с языка ошеломлённого Минги. — Как неуклюжий послушник, которому я даже кинжал боялся доверить, смог отвоевать страну? Юнхо прикрывает глаза и тихо смеётся, и от беспечности этого смеха сердце рассыпается на крошечные осколки. — Вот встанешь на ноги, и тогда я всё расскажу.

.·: *¨༺ ༻¨*: ·.

Усадив Минги в удобное кресло, Юнхо садится напротив. — Итак, Ваше Сиятельство… — Прошу, хотя бы наедине называй меня по имени, — перебивает Юнхо. — А если капитан Ким услышит? Он же шкуру с меня сдерёт! — насмешливо спорит Минги. — Издам запрет на сдирание шкуры с тебя за это, не переживай. — Вот это привилегии! — Вполне заслуженные, — сказав это, Юнхо робко отпускает взгляд. — И чем это? — Минги слегка наклоняется вперёд, демонстрируя крайнюю степень любопытства. Взгляд понтифика меняется — приобретает задумчивую серьёзность. И так хочется сказать, что ему эта ипостась идёт так же, как и смущённый румянец, но Минги решает оставить эту мысль при себе. Прочистив горло, Юнхо отвечает: — Тем, что увидел во мне не врага, которого надо искоренить, а человека, нуждающегося в сострадании. Эти слова — неожиданный удар под дых, после которого очень сложно выровнять дыхание. Минги таких не достоин, но возразить не успевает. — Не думаю, что ты был серьёзен, когда говорил о моем побеге как о воле Светлейшего, но… Юнхо переводит взгляд куда-то в сторону и, уцепившись там за что-то, продолжает: — Когда торговец из соседнего государства сказал, что готов купить у меня золотые подсвечники, я вдруг снова услышал их в голове. Так отчётливо, будто бы ты рядом стоял. Тогда я подумал, что вдруг Светлейший не слышал моих просьб о скорой смерти именно потому, что для меня уготована другая роль. Вдруг я могу послужить Сияющему Престолу не молитвой, а делом? Знаю, — тихо усмехается Юнхо, — звучит тщеславно, но именно с этой мыслью я выбежал из лавки и помчался в ближайшее селение, до которого ещё не успели добраться ваши войска. Там я и встретил капитана Кима и ещё нескольких людей, поддержавших мою мысль о том, что нужно молиться не о спасении, а об укреплении сил, которые помогут нам дать отпор. Понтифик замолкает, продолжая пристально смотреть в сторону. Немного развернувшись, Минги наконец видит, что украло внимание Его Сиятельства — тот самый простенький, но массивный золотой подсвечник, одиноко стоящий на каминной полке. — Надеюсь, что за продажу второго ты выторговал приличную сумму, — он решает развеять повисшую тишину. — Я его не продавал. — А где же он тогда? Вместо того чтобы ответить словами, Юнхо аккуратно стучит пальцем по скромному венцу, украшающему его голову. — Да неужели? — изумляется Минги. — Ты предлагал пустить эти подсвечники в дело и начать новую жизнь… — Пожимает плечами понтифик. — Считай, что я так и сделал. — И что же нужно сделать, чтобы быть избранным главой Сияющего Престола? Минги слушает о планах и заговорах, которые долго и упорно продумывали мятежники. Как внедрялись в знатные дома, поступали на службу к наместнику, притворяясь иностранцами. Юнхо с упоением рассказывает о том, как учился держать меч, заставляя собеседника улыбаться каждому всплеску по-юношески яркого восторга. — Когда мои товарищи сказали, что собираются возвести меня в сан Верховного Понтифика, я подумал, что надо мной глумятся. Но, как видишь, нет. — Прогоняя на поиски новой жизни, я надеялся, что ты избежишь всех этих обетов и догм. Но вместо этого ты решил прыгнуть в них с головой. — Я бы так не сказал. В глазах Юнхо пляшут хитрые искры. — Что это значит? — А то, что я первый понтифик, которого так и не постригли в монахи, а значит, из обетов на мне лишь клятва, данная во время церемонии. — Кажется, Сияющий Престол должен быть готов к тому, что все догмы и устои будут разрушены, ведь теперь им правит не смиренный монах, а послушник, который, как мне кажется, никогда не пытался слушаться. Минги даже не хочет скрывать восторга, хоть видит, как он смущает собеседника. Сложно прятать столь сильное восхищение кем-то, тем более, когда переживаешь его впервые. Они замолкают, позволяя всему сказанному раствориться в ночи, что за время аудиенции уже накрыла столицу плотным тёмно-синим покровом. Вместе с тишиной приходит напряжение, напоминающее, что несмотря на живость их разговора и допущенную фамильярность, Юнхо всё ещё — понтифик, а Минги — пленник, судьба которого должна вот-вот свершиться. Решив, что больше нельзя оттягивать разговор, висящий над их головами дамокловым мечом, Минги спрашивает: — Куда делись остальные заключённые? — Я предложил им выбрать между изгнанием восвояси и клятвой верности Сияющему Престолу и воле Светлейшего. — И многие выбрали второй вариант? — интересуется Минги. — Несколько человек. Им придётся изучить писание о Светлейшем и пройти ритуал посвящения. В голосе Юнхо слышна рассеянность, которая отзывается в душе тревожным предчувствием. — А какая судьба уготована мне? Суровость и тяжесть, которую приобретает взгляд понтифика, не сулит ничего хорошего. В темноте красивых глаз он отражается бурей противоречий, которые необходимо развеять. — Я бы хотел и тебе предоставить такой выбор, но… Его голос затихает, будто задушенный тягостными милями. — Но что? — нетерпеливо вопрошает Минги. Ему совсем не нравится то, какой оборот принимает их беседа. — Как я могу предлагать тебе присягу Сияющему Престолу, зная, что она будет неискренней? Тихое, но разрывающее душу отчаяние взлетает под потолок зала. Здесь, в окружении камня и мрамора, оно звенит отчётливо и обескураживающе. В глазах Юнхо холодными отсветами переливается боль, причину которой Минги пока понять не может. Или боится обмануться мыслями, которые так и лезут в голову, ведь они слишком схожи с его желаниями. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Юнхо встаёт со своего кресла и, повернувшись к Минги спиной, отходит ближе к центру зала. Худые плечи скованны неуверенностью, и если заменить белые одежды на небесно-голубую мантию, то понтифик снова станет погрязшим в душевном смятении послушником. Немного помедлив, Минги встаёт и идёт следом, но останавливается, не дойдя несколько шагов. — С чего ты решил, что не будет? — почти шепчет он. — Ты ведь сам говорил, что не встречал ни государя, ни аристократа, что пробудил бы желание служить искренне и самозабвенно, — отвечает Юнхо, не оборачиваясь. Минги прикрывает глаза и не может сдержать глупой улыбки. — Всё верно, — уже намного смелее заявляет он. — А потом я зашёл в святилище монастыря и встретил тебя. Юнхо резко разворачивается и впивается внимательным взглядом в лицо Минги. А тот улыбается ещё шире, потому что знает, что кроме искренности Его Сиятельство разглядеть там ничего не сможет. Юнхо молчит, весь его вид кричит о том, что в голове роятся полчища мыслей, и чтобы помочь тому осознать всё быстрее, Минги опускается на одно колено. — Ваше Сиятельство! Несмотря на ранее озвученную просьбу, этот момент требует соблюдения самого торжественного церемониала. Минги бережно берёт чужую ладонь в свою и с благоговейным трепетом подносит к губам. Он прижимается к прохладе изящных, слегка подрагивающих пальцев так жадно, что касание практически выходит за рамки всех известных приличий. В нём обожание, что пытается вырваться из груди и разнестись во все концы государства. Не желая смущать Юнхо ещё сильнее, Минги всё же отстраняется, но руку не выпускает. Подняв голову, он видит неведомый доселе блеск, переливающийся редкими влажными кристаллами меж ресниц. — Я был поражён Вашей дерзостью и внутренним светом ещё в тот день, когда впервые Вас увидел, — признаётся Минги. — С тех пор минуло много времени, но те чувства окрепли и превратились в самое искреннее восхищение. Если Вы соблаговолите предоставить мне тот же выбор, что и остальным, то я, не задумываясь, принесу клятву верности и Вам, и Сияющему Престолу, и… — И Светлейшему? — заканчивает за него Юнхо. — И Светлейшему, но только если он не будет претендовать на ту часть моего сердца, что занята любовью к одному единственному человеку, — со всей серьёзностью заявляет Минги. — В любви больше всего Света его благодати! — смущённо шепчет понтифик. — И если я поклянусь в верности, дарует ли он то, о чём неустанно просит моё сердце? Минги смотрит на искусанные из-за волнения губы, вспоминая слегка затёрые из-за частого обращения к ним ощущения. Их тепло и мягкость, безрассудную порывистость. В чётких розоватых контурах он читает зашифрованное послание: молить и просить нужно не об ожидании тепла, а о смелости, которая поможет его ощутить. Поднявшись на ноги, Минги поворачивается к статуе Светлейшего, чтобы попросить именно о смелости. И хоть основную молитву он произносит мысленно, по её завершению с губ слетает хриплое: — Да будет воля твоя! Шагнув вперёд, он аккуратно касается ладонью щеки Юнхо. Кожа под пальцами прохладная, гладкая. Лицо, на котором можно разглядеть силу духа и пытливость ума, сейчас излучает очаровательную растерянность. Минги медленно наклоняется, давая Юнхо время на то, чтобы осознать и оттолкнуть, но тот лишь прикрывает трепещущие веки. Когда их губы соприкасаются, тепло, о котором было столько мыслей, пробирает дрожью всё тело. Из-за переполняющих чувств Минги начинает казаться, что это всё — видение, настигшее его в пылу лихорадки, но тонкие пальцы, вцепившиеся в его плечи, заставляют прийти в себя и восхититься реальностью момента. Этот тягучий поцелуй — клятва, которую Минги приносит в первую очередь Юнхо. Это трепетное признание. Легкое, как вздох, и глубокое, как тишина этой волшебной ночи. В нём горечь пепла и сладость утренней росы. Тяжесть вины и легкость раскаяния. Когда лёгкие начинают гореть пожаром, Минги отстраняется и пытается выровнять сбившееся дыхание. Его ладонь всё ещё покоится на щеке Юнхо, и он не может налюбоваться заревом румянца, разгоревшемся на его лице. Юнхо медленно открывает глаза, озаряя самым ярким и вдохновляющим светом душу Минги. Он накрывает своей рукой чужую, переплетая крепко пальцы. — Я хочу до конца своих дней идти за тобой к Свету, — шепчет Минги хрипло, глядя прямо в ясные глаза понтифика. В его словах не покорность — доверие. Полное принятие пути Юнхо, желание разделить его тяжёлую ношу правителя. Минги принимает и свою долю — жизнь в мире, который он когда-то разрушал, под сенью воли того, кого когда-то презирал. Они так и стоят перед ликом Светлейшего, произнося свои клятвы без слов, бесконечное число раз. Не как еретик и блаженный, завоеватель и освободитель, а просто Минги и Юнхо, соединённые божественной волей. Они — её главное свидетельство. В них прямо сейчас разгорается самый священный свет — свет любви.

.·: *¨༺ ༻¨*: ·.